Palliatif

Сегодня утром решил немного культурно просветиться и разобраться в двух модных терминах: «нишевый» и «нормис». В результате я пришел к весьма любопытным выводам. Меня не столько интересуют сами понятия. Очевидно, что они описывают не масштаб личности, а просто модели потребления. Разница между ними заключается лишь в каталоге, из которого выбираются одежда или музыка, а не в самом акте выбора. И тем не менее для ясности коротко расскажем о значении этих слов. Нишевый — это продукт или эстетика «не для всех», для узкого круга избранных. Нормис — обычный человек с конвенциональными вкусами, который плывет в строгом русле мейнстрима. На деле оба термина являются прекрасной иллюстрацией того, как работает культурная индустрия. Дело в том, что капитализм не продает одно и то же всем подряд, это не так выгодно. Куда прибыльнее создать иллюзию выбора. «Нишевость» — это никакой не выход за пределы системы, а просто специализированный сегмент рынка. Человек находит «непопулярную» эстетику в Pinterest или Instagram и вместе с ней покупает чувство собственного превосходства. Но структурно он остается таким же потребителем, как и фанат попсы. Интереснее всего то, что когда субкультуры создают эти термины («нормис», «нишевый», «позер», «тру»), они действительно верят, что защищают свою уникальность. На деле же они лишь воспроизводят рыночные механизмы на своем микроуровне. Каким образом? Субкультуры думают, что противостоят потребительству, но на самом деле они просто создают альтернативную экономику. В этой экономике валютой становятся не деньги, а субкультурный капитал: знание редких групп, владение правильным сленгом, ношение определенной одежды («шарить»). Защищая свои границы от «нормисов», субкультура занимается ровно тем же, чем и любая корпорация: она оберегает свой бренд от размытия и создает искусственный дефицит. Капитализму (или культурной индустрии) крайне невыгодно самому придумывать новые тренды, это дорого и рискованно. Гораздо удобнее позволить маргиналам и субкультурам экспериментировать в своих модных «гаражах». Они придумывают новую эстетику, музыку и формы протеста. Они сами же формируют целевую аудиторию и упаковывают идею, навешивая на нее ярлык «нишевости». Как только продукт готов и его ценность доказана внутри узкой группы, рынок просто приходит, забирает эту эстетику, лишает ее радикального антуража и начинает массовые продажи. Без субкультур, которые сами себя каталогизируют, этот процесс был бы невозможен. Таким образом, придумывая ярлыки вроде «нишевый», субкультурные деятели добровольно превращают свои идеи в товарную категорию. Как только вы назвали свою эстетику словом (дарк-академия, готика, панк, инди), вы выставили ее на полку. Вы упростили работу маркетологам. Выдавая себя за нечто радикально иное, субкультуры предлагают рынку готовый пресет: «Вот как должен выглядеть и что должен покупать человек, который хочет казаться сложным». Это, кстати говоря, одна из составных частей главного парадокса современной культуры. Капитализм создает потребность во всем том, что призвано бороться с самим капитализмом. Желание «не быть нормисом» — это искусственно подогретая потребность убежать от стандартизации. И система услужливо подкидывает беглецу «нишевые» продукты: крафтовое пиво, инди-музыку на виниле, винтажную одежду и сложный сленг. Бунтарь покупает всё это, чувствует себя победителем матрицы, а кассовый аппарат системы просто пробивает очередной чек.

Очень часто, не только на лекциях, но и в частных беседах, рассуждая об истории, культуре или религии и искренне пытаясь «проанализировать» происходящее, мне отвечают: «так было всегда», «после упадка приходит подъём», «история циклична», и говорящие серьёзно считают, что этим что-то объяснили. С одной стороны, это прямой сигнал, что с такими людьми лучше не продолжать данный разговор, однако для себя всё же стоит разобраться, на чём же может основываться такая молниеносная логика. Первый вариант: допустим, что это претензия на знание. Человек якобы настолько глубоко изучил историю, что вывел универсальный закон: любой кризис — лишь фаза, любой спад — лишь пролог к росту. Словно он держит в руках карту цивилизаций с повторяющимися паттернами и теперь прикладывает её к любому событию, как лекало. Но если это правда, тогда он обязан сделать то, чего обычно не делает: во-первых, назвать механизм (почему именно после этого «упадка» должен быть «подъём»); во-вторых, указать условия (когда цикл ломается, какие «исключения»); в-третьих, показать масштаб (о чём речь: экономика? культура? империи? отдельные страны?). И главное, сказать сроки и цену: через сколько лет, за счёт чего, с какими потерями. Без этого «циклы» никакой не анализ, а ритуальная фраза, сказанная с умным видом. Вариант второй (много вероятнее первого): это отказ от мышления под видом мудрости. Человек не выдерживает сложности исторических причин и неопределённости будущего, поэтому прячется в очевидность. Разумеется, «всё когда-то кончается». Но это истина уровня гравитации: она ничего не говорит о конкретном падении, его причине и том, как его остановить. Такая реплика не объясняет событие, а умышленно заглушает вопрос. И вот тут важный момент: подобные фразы часто выполняют не познавательную, а психологическую функцию. Это не аргумент, а успокоительное, которое снимает тревогу («не всё пропало»), снимает ответственность («природа вещей такая») и, конечно, снимает необходимость разбираться («и так всё понятно»). То есть это не «мысль о мире», а способ не входить с миром в контакт. Представьте себе, что ваш близкий человек годами боролся с онкологией. Там есть генетика, среда, лечение, ошибки врачей, деньги, стресс, конкретная биография организма и т. п. И вот вы пытаетесь понять: почему так вышло, что было упущено, что могло бы помочь другим, а вам говорят: «Пфф, все всё равно умрём. Так устроена жизнь». Просто превосходно. Да, формально это правда. Но по смыслу — издевательство. Потому что эта фраза: подменяет причинность финалом; отменяет различие между «умереть когда-то» и «умереть сейчас»; стирает конкретику, на которой держится любой реальный вывод; и, самое ужасное, делает вид, что это «мудрость», хотя это просто капитуляция разума с напыщенным видом. Точно так же и с историей. Да, цивилизации меняются, режимы рушатся, экономики переживают циклы. Но вопрос же не в том, будет ли «когда-нибудь» подъём, а в том: почему начался именно этот спад, а не другой; какие силы его разгоняют; какие развилки возможны (и какие уже закрыты); кто платит цену и что из этого следует для решений сейчас. И ещё один скрытый подвох: фраза «после упадка следует подъём» звучит нейтрально, но часто она морализует реальность, как будто страдание «нужно», потому что «таков цикл». Это превращает историю в утешительную сказку, где у любой катастрофы есть гарантированный хэппи-энд. Таким образом, «так было всегда» — это не объяснение. Это весьма глупый способ не объяснять. А «будет подъём» — это не вывод. Это желание, замаскированное под законы мироздания.

Часто вспоминаете своё детство? А что это вообще такое – детство? То, что мы сегодня называем этим словом, представляет собой защищенный, невинный период жизни, посвященный исключительно игре и обучению. Однако такого периода не существует биологически, есть лишь этап физического созревания. Социокультурно «детство» в его нынешнем виде, это относительно недавнее изобретение. До XVI–XVII веков в европейской культуре концепции детства не существовало от слова «совсем» (эту историческую парадигму впервые детально обосновал французский историк Филипп Арьес). Как только ребенок переживал младенчество (то еще испытание на удачу) и переставал нуждаться в постоянном материнском уходе (примерно в 5–7 лет), он сразу интегрировался в общество взрослых. Дети носили ту же одежду (просто меньшего размера), играли в те же азартные игры, работали в поле или мастерской наравне со старшими. Слушали те же сальные шутки в тавернах и с интересом наблюдали публичные казни на городской площади. Никаких возрастных рейтингов «18+» и, конечно, никаких попыток прикрыть ребенку глаза ладошкой. Информационного или пространственного фильтра между ребенком и взрослым не существовало. Это вовсе не означает, что в Средние века родители не любили своих детей. Эмоциональная привязанность существовала как биологический императив, но им и в голову не приходило, что у ребенка есть какая-то «особенная, хрупкая психика», которую надо беречь от суровой реальности. Культурный перелом конечно же спровоцировала технология. Американский теоретик медиа Нил Постман убедительно доказал, что детство создало книгопечатание. Но каким образом? Дело в том, что до Гутенберга мир был преимущественно устным. Чтобы быть частью социума (быть «в теме»), достаточно было понимать речь. После распространения книг взрослым стал считаться тот, кто умеет читать. Появился разрыв между теми, кто владеет навыком, и теми, кто только учится. Возникла необходимость в длительном периоде изоляции, именно так сформировалась массовая школа. Школа впервые физически отделила детей от взрослых и создала для них искусственную среду. Еще сильнее все начало меняться в XVIII–XIX веках. Философы Просвещения (особенно Жан-Жак Руссо с его трактатом «Эмиль») перевернули взгляд на природу ребенка. Ранее ребенок считался носителем первородного греха, из которого нужно было жесткой дисциплиной и «богоугодной» поркой выбить животное начало. Руссо и его последователи применяли концепцию tabula rasa (чистого листа). Ребенок стал символом природной невинности, «ангелочком», которого портит общество. Викторианская эпоха XIX века довела эту идею до абсолюта. Именно тогда возникла современная «индустрия детства»: специальная литература (где добро всегда побеждает), особые игрушки и отдельная мода, подчеркивающая невинность (матросские костюмчики, платья с рюшами). Пока одни дети гнули спины в угольных шахтах процветающей империи, для других буржуазия изобретала рафинированный мир. Так детство стало коммерческим продуктом. Самое интересное, что сейчас мы наблюдаем исторический «откат». Интернет и смартфоны успешно взорвали ту самую стену, которую культура старательно возводила триста лет. Дети снова, как в Средневековье, получили прямой доступ к нефильтрованному взрослому миру: насилию, порнографии, политическим кризисам. Трехсотлетний «карантин невинности» дал трещину, и институты (школа, семья) находятся в растерянности, пытаясь заклеить пробоину пластырем родительского контроля…

Сегодня утром вычитал у Сергея Аверинцева термин «хронологический провинциализм». Я в восторге. Концепцию он прикурил у английского писателя и теолога Клайва С. Льюиса, который вместе с Оуэном Барфилдом называл это «хронологическим снобизмом». Концепция раскрывает опасное когнитивное искажение, при котором человек некритично принимает интеллектуальный климат своей эпохи. Ему кажется, что если идея устарела — она автоматически дискредитирована. Слово «провинциализм» работает как идеальная метафора. Географический провинциал искренне верит, что правила, привычки и мода его маленькой деревни — это абсолютная норма, а все остальное — дикость. Хронологический провинциал делает то же самое, но в измерении времени: он считает свою (текущую) эпоху вершиной человеческого развития, а людей прошлого — наивными или глупыми. Однако замыкание в современности ведет к деградации мышления. Так как у каждой эпохи есть свои слепые пятна. Читая только современников, мы лишаемся точки опоры, чтобы увидеть собственные массовые заблуждения. Без исторического контекста любой кризис или тренд кажется беспрецедентным апокалипсисом. Ум становится реактивным и легко поддается панике так как не имеет возможности мыслить масштабно. Без доступа к многовековому опыту мы пытаемся решать фундаментальные проблемы (что есть добро, справедливость, смысл) крайне скудным набором современных инструментов. И разумеется у нас ничего не выходит. Чего стоит риторика «Как можно допускать это в XXI веке?». Мы ошибочно проецируем эволюцию технологий на этику: раз смартфоны лучше дисковых телефонов, значит, наше понимание бракоразводного процесса автоматически глубже, чем у Фомы Аквинского. Новейшая моральная концепция считается превосходящей просто по факту своей новизны. Это классический пример хронологического провинциализма. Так же убеждение, что реальным является только то, что можно эмпирически измерить, доказать экспериментально или свести к нейробиологии. Все остальное (метафизика, мифология, теология) считается в лучшем случае субъективными чувствами, в худшем — «ранними стадиями науки», от которых МЫ уже давно избавились. Это просто бесподобно. Современный человек смотрит на древнего, видевшего в грозе присутствие божественного, и говорит: «Он был глуп, это просто атмосферное электричество». Однако глуп и современный человек, который потерял способность считывать многомерный смысл и оставил себе только сухую механику факта. Этот же человек сводит любовь к всплеску окситоцина, а мораль — к эволюционному механизму выживания приматов. Современный ум провинциально отсекает огромные пласты реальности, в которых жили тысячелетиями лучшие умы человечества. Главной целью жизни признан психологический комфорт и избегание травм. Любая концепция объективного долга, иерархии или самоограничения теперь клеймится как «токсичная» и «репрессивная». Вот такое вот начало дня!

Викторианская Англия подарила нам индустриальную революцию, прекрасные романы, строгую мораль и идеальную модель того, как общество может методично уничтожать само себя, если яд красиво упакован. В 1775 году химик Карл Вильгельм Шееле синтезировал новый пигмент — арсенит меди. Он давал невероятно яркий, изумрудно-зеленый цвет. В отличие от старых природных красителей, он не тускнел при газовом освещении. Пигмент мгновенно захватил рынок, опираясь на три социальных отклонения. Первым отклонением стал дефицит природы. Англия задыхалась от угольного смога. Серость за окном породила колоссальный спрос на яркие цвета внутри дома. Изумрудный стал символом свежести и статуса. За этим последовала экономика. Производство пигмента было дешевым. Им красили всё: обои в детских, платья светских львиц, искусственные цветы (которые вплетали в волосы) и даже пищевые красители для леденцов. Бальное платье могло содержать до 900 гран мышьяка. Это при смертельной дозе в — 4-5 гран. Вышеописанное сомкнулось в невидимом триггере. Считалось, что если обои не лизать, то они в целом безопасны… Однако английский климат внес коррективы. При контакте с влагой и микроскопической плесенью на обоях арсенит меди вступал в реакцию, выделяя триметиларсин —высокотоксичный газ. Люди вдыхали его каждую ночь. Однако, самое интересное здесь не химическая реакция, а реакция общества. Когда врачи начали фиксировать массовые смерти детей и язвы у взрослых, связывая их с зелеными комнатами, общество ушло в жесткое отрицание. Фабриканты нанимали экспертов, доказывающих «безопасность» цвета. Разве может такая красота вредить? Психика викторианца отказалась связывать визуальную красоту, домашний уют и невидимую смерть. Проще было списать симптомы на «дифтерию» или «происки врагов государства», чем признать, что пресловутый прогресс буквально отравляет воздух. Это наглядный пример того как биологический инстинкт самосохранения пасует перед социальным инстинктом принадлежности. Викторианцы продолжали покупать мышьяковые платья и обои даже тогда, когда слухи об их токсичности стали массовыми. Почему? Потому что выпадение из тренда и потеря статуса в жесткой сословной иерархии пугали их больше, чем неосязаемая смерть. Это вовсе не историческая глупость, нет, это базовое искажение человеческой психики: потребность в социальном превосходстве успешно маскирует любую токсичность среды. Эта история так же вскрывает циничную механику любой индустрии. Яд уберут из продажи только тогда, когда репутационные издержки от массовых смертей наконец-то превысят выручку от продаж.

У прекрасного поэта Саши Черного есть знаменитое стихотворение об образовании и осле. Он упоминает там Канта, и отнюдь не спроста. Ослу образованье дали. Он стал умней? Едва ли. Но раньше, как осел, Он просто чушь порол, А нынче, ах злодей, Он, с важностью педанта, При каждой глупости своей Ссылается на Канта. В 24-м примечании к «Критике чистого разума» Кант пишет: «Отсутствие способности суждения есть, собственно, то, что называют глупостью, и против этого недостатка нет лекарства. Тупой или ограниченный ум, которому недостает лишь надлежащей силы рассудка и собственных понятий, может обучением достигнуть даже учености. Но так как в таких случаях подобным людям обычно недостает способности суждения, то нередко можно встретить весьма ученых мужей, которые, применяя свою науку, на каждом шагу обнаруживают этот непоправимый недостаток». В данном примечании Кант безжалостно, но точно описывает архитектуру человеческого интеллекта, разделяя его на две независимые функции: накопление знаний (рассудок) и их применение (способность суждения). Рассудок он определяет как способность мыслить правилами, усваивать концепции и запоминать алгоритмы. Проще говоря, рассудок является «базой данных» и «инструкцией». В то же время способность суждения представляет собой умение понять, подходит ли конкретный случай под данное правило. Это мост между абстрактной теорией и реальной жизнью. Таким образом, Кант утверждает: вы можете выучить тысячи правил и стать ученым, но не существует правила, которое научит вас эти правила применять. Почему так происходит? Если бы такое правило существовало, вам понадобилось бы еще одно правило, чтобы понять, как применять правило применения, и так до бесконечности. Кант постулирует, что способность суждения является природным даром. Следовательно, ей нельзя научить; ее можно только тренировать на примерах, однако ядро всегда остается врожденным. Тупость — это лишь медленный процессор или малый объем памяти. Человеку не хватает знаний, однако данный изъян лечится обучением. Если в голову «тупого» человека вложить знания, он станет умнее. Но что делать с глупостью? Глупость является системным сбоем в навигации. Человек знает правило (например, юридический закон), но применяет его в ситуации, где оно неуместно или вредно: «Он, с важностью педанта, при каждой глупости своей ссылается на Канта». Это состояние неизлечимо. Чем больше знаний вы дадите такому человеку, тем более опасным он станет, так как его ошибки получат «научное обоснование». Вторая часть цитаты наиболее язвительна. Кант описывает типаж, который мы все встречали: человек с энциклопедическими знаниями, степенями и регалиями в реальной ситуации принимает катастрофически идиотские решения. Мы часто путаем эрудицию с интеллектом. В действительности образование для человека без способности суждения подобно мощному двигателю в машине, за рулем которой сидит тот, кто не умеет водить. Он просто быстрее и с большим шумом врежется в стену. Такие люди «спотыкаются на каждом шагу», потому что жизнь состоит не только из правил, но и из исключений. Рассудок видит общее, суждение замечает частное. Без суждения человек пытается натянуть шаблон на реальность, игнорируя его очевидное несоответствие. Если перевести философский язык Канта на язык современной практики, можно сказать следующее: не смотрите только на дипломы (силу рассудка). Тестируйте способность суждения через сценарное мышление. Знания можно передать, а способность суждения инсталлировать нельзя. Искусственный интеллект является прекрасным примером абсолютного рассудка без способности суждения. ИИ знает всё, но не понимает значения того, что знает, из-за чего возникают галлюцинации. То же самое наблюдается и у людей, которые, обладая знаниями, не умеют ориентироваться и связывать их, в результате чего начинают нести абсолютную чушь. Стоит усвоить: глупость не является отсутствием информации (тупостью). Это неспособность к контекстуальной навигации. И никакое количество прочитанных книг этот баг, увы, не исправит.