Дарья Карпова

Мне 4 года. Я сижу на поскрипывающей кровати и рассматриваю оленей на старом гобелене. Пахнет мёдом, воском и раскалённым на солнце деревом. Здесь, в избе, прохладно. А снаружи - солнце, жара, пчёлы. А еще малина, сосны, ручей и взрослые - столько всего интересного. Я дышу медовым воздухом пасеки и слушаю мягкий стук о крышу - белки скидывают опустевшие от орехов шишки. А я подбираю и бережно храню. До вечера, а потом забываю - вокруг столько интересного. Хвост ящерицы остался у меня в руках. Малина исцарапала руки...

Это мои прапрадед с прапрабабкой. Дважды пра - это важно. Каменные спины, напряженные тела, недоверчивый взгляд - классика семейной фотографии 1941 года. И даже века не прошло с того момента, когда каждая карточка - черно-белая, с фигурным краешком - была событием. А в деревнях ещё поговаривали, что фотографии крадут душу, так что мои прапра - очень смелые новаторы.  На днях прочла, что в Швейцарии строят первую дорогу для вакуумного поезда (привет, Илон Маск). То есть человек садится в капсулу, которая помещается в вакуумную трубу, и со скоростью «вжухххх» перемещается в пункт назначения...

Все, кто не спит, выходи играть! Раз волчонок – за кустом присел, Снежную шапку хвостиком задел. Ухнула шапка – не видать волчка: Придавило снегом – ни звука, ни клочка. Два волчонок – в овраг с рекой нырнул. Соскользнула лапка – волчонок утонул. Три волчонок – угодил в капкан, Завтра охотник унесет в свой стан...

А за окном проносятся деревеньки. И там жизнь. Тёплое дыхание коров, мягкие мамины платки, уютные кухни и крепкие уверенные отцовские сапоги у дверей. Или мужнино пальто охраняет вход. А в комнате дочка и сын.  А у них за окном проносится большой зверь электричка со светящимися окнами и проносящимися вместе с ней куда-то людьми...

Рассвело, и крепкие солнечные лучи выхватили сквозь небольшое окно ломоть подсохшего за ночь хлеба и тканевое полотенце на потемневших досках стола. Схваченный снаружи утренним морозом, изнутри дом постанывал от накопленного за ночь тепла. Сашка слушал. Монотонная утренняя возня успокаивает: всё, мол, идёт своим чередом. Мать наверняка уже подоила корову и вот-вот внесёт в избу парящее сквозь накинутый рушник ведро. Отец проверяет инструмент или снасти или возится в гараже. На кухне лениво моргает кот, подставив хребет остаткам печного тепла...

Недавно наблюдала, как один малыш лет семи спрашивал родителей, что будет, если он умрет. Родители, конечно же, стали в красках изображать, как они расстроятся и будут плакать. Но малыш не успокаивался: а ещё? А что изменится? А птицы будут летать? А цветы будут расти? А Люся будет? Бог ее знает, что там за Люся, но как объяснить ребёнку, что ничего в мире не изменится? И птицы будут, и цветы, и даже Люся. Как объяснить малышу, что его смерть ничего не изменит, а вот жизнь - может? Что на самом деле люди боятся не умирать, а жить...

Центр Москвы, старое кирпичное здание. У входа курит мужчина в полотенце и пуховике. Он разморенно смотрит куда-то далеко, в самый корень бытия. Слежу за его взглядом — ничего такого, просто забор напротив. Я пожимаю плечами и захожу внутрь, здесь пахнет ладаном, веником и чем-то мокрым. На втором этаже неширокой лестницы появляются первые массивные деревянные двери с большой табличкой «Баня. Женское отделение». Внутри ресепшн. Вполне себе обычный. Плачу деньги, получаю ключ от шкафчика, пока все как в фитнесе...

У дедушкиного брата Володи не было ноги. Но были протез, характер и отменное чувство юмора. Комильфо. Как-то раз он попал в больницу. Обыкновенную, советскую. Ему, как и полагается, выдали пижаму и тапочки, тоже советские. Здоровая нога Володи как-то смирилась с неродным больничным тапком, а вот протез то и дело терял казенное имущество. Приходилось все время некрасиво подволакивать ногу и громко пришаркивать. «Это уже совсем не комильфо», — решил Володя, зашел в общую палату на 10 человек,...

Мы с Леной ждём пятый трамвай, что домчит нас до Ланжерона, где бледные петербургские тела приобретут наконец человеческий оттенок. Ненадолго, но все же. Вместе с нами на остановке пара ребят за тридцать: довольно крупная девушка и довольно щуплый парень. Похожи на местных, но слишком уж бледные. К остановке подкатывает полный по самые рога трамвай. Его потное нутро из будущих пляжников стонет и вздыхает, но никто не выходит, и мы с Леной провожаем взглядами увозящую эту жаркую массу машину, опасно наклонившуюся на повороте...