Твоя Дача

Утром в Светлоречье пахло мокрыми яблоками, дымом от соседской бани и той самой сентябрьской сыростью, после которой даже калитка начинает открываться с характером. Я как раз снимала с верёвки полотенца, когда Антон вышел на крыльцо с телефоном в руке. Лицо у него было такое, словно ему только что сообщили о чрезвычайном положении районного масштаба. — У мамы опять течёт крыша. Над кухней уже таз стоит, в прихожей мокрое пятно. Всё, хватит. Она переезжает в твою квартиру в городе, а ты пока поживёшь здесь или у своего папы...

Я никогда не думала, что когда‑нибудь буду возиться с настойками. В моей голове это было чем‑то из мира опытных хозяек, у которых всё по полочкам и в кладовке ряды банок стоят, будто на выставке. А я скорее про кофе по утрам, про стопку тетрадей с домашними работами и про то, как успеть забежать в магазин после уроков. Но в тот год вишня в саду у свекрови уродилась такая, что казалось — деревья сами просят: «Ну сделай с нами хоть что‑нибудь!» Свекровь моя, Валентина Петровна, женщина спокойная, неторопливая,...

Был конец октября, и Москва уже надоела мне до тошноты — серая, мокрая, с вечным запахом мокрых листьев и выхлопа. Я сидела на кухне в съёмной однушке на Преображенке, монтировала видео про то, как правильно пасынковать томаты в теплице. На столе — кружка с горячим кофе, три бутерброда с сыром, которые я забыла съесть, и штатив, который мешал проходу к плите. Обычный вечер миллионщика на Дзене, ага. Я тогда уже год вела свой канал. Всё началось с бабушкиного огорода в Рязани — она держала его до...

История о заботе, которую нельзя присвоить Пятница, когда мать решила всё закончить — Бесполезная клуша, мать досматривала только я. Ирина произнесла это у распахнутого окна так громко, что во дворе перестала скрести землю курица Клавдия. Даже она, рыжая и нахальная, подняла голову и прислушалась. В Светлоречье чужие семейные разговоры редко остаются только семейными: окно откроешь проветрить комнату — к вечеру половина улицы уже знает, кто кому что сказал и каким голосом. Мне было пятьдесят семь, Ирине — шестьдесят три...