Секреты, о которых молчат.

Я умер, когда мне было восемь. Это не метафора и не фигура речи. Моё сердце остановилось на три минуты. Врачи потом сказали: «Клиническая смерть». Но я-то знаю — я был там. И то, что я видел, до сих пор не укладывается в обычные слова. Это случилось в конце августа. Мы с родителями поехали на озеро — старенький «Москвич», корзина с бутербродами, надувной матрас. Вода была тёплая, как парное молоко, и я, конечно, заплыл слишком далеко. Мама кричала с берега: «Серёжа, вернись!», а я смеялся и грёб дальше...

Я шёл к ней с одной мыслью — сегодня всё решится. Сорок минут на автобусе, потом пешком по разбитой дороге, мимо старых лип, мимо покосившегося забора. Мамин дом стоял на окраине, как всегда — с заколоченным окном на втором этаже и перекошенной калиткой. Я не был здесь почти полгода. Стыдно, но я не мог себя заставить. Слишком много между нами накопилось за эти годы. Мама встретила меня на пороге, кутаясь в серую шаль. Она сильно сдала за последнее время — лицо осунулось, под глазами залегли тени...

Похороны отца были серым днём в ноябре. Моросил дождь, кладбище утопало в жидкой грязи, и люди в чёрном жались друг к другу, пряча лица под зонтами. Я стоял рядом с мамой, поддерживая её под локоть, и смотрел, как гроб медленно опускают в могилу. Отец был хирургом, уважаемым человеком. Проводить его пришло полгорода. Я не запоминал лиц — все они были скорбными и одинаковыми. Но её я заметил сразу. Она стояла в стороне, метрах в двадцати от основной толпы, возле старой берёзы с облезлой корой. Женщина лет пятидесяти, в чёрном платке и старомодном пальто...

Семейные ужины в нашем доме всегда были театром. Мама накрывала стол так, будто ждала ревизора: скатерть, салфетки, приборы по ранжиру. Папа садился во главе, расправлял плечи и начинал вещать — о политике, о ценах, о том, какие все вокруг дураки. Моя старшая сестра Ира играла роль примерной дочери: поддакивала, улыбалась, наливала чай. Я молчал. Все молчали. Мы годами молчали. Тот вечер начинался как обычно. Мама приготовила утку с яблоками, достала парадный сервиз. Повод — поминки по бабушке. Полгода со дня смерти...

Мы с братом не разговаривали десять лет. Не ссорились — просто перестали существовать друг для друга. Как отрезало. И я даже не помню точную причину. Какая-то глупость, сказанная на повышенных тонах, хлопанье дверью, мамины слёзы в трубку: «Мальчики, вы же родные». А мы уже были не мальчики. Мне двадцать пять, ему двадцать семь. И мы оба решили, что гордость важнее. Сначала было даже легко. Никаких обязательных звонков на дни рождения, никаких натянутых встреч на семейных праздниках — я просто перестал ездить...