Бои за Историю

Новгородский содом XVII века | Дело о совратителе юношей Сообщения о приверженности жителей Московии к "содомии" часто встречаются в описаниях иностранцев. Традиционно мы привыкли оценивать эти сообщения в контексте неких стереотипных атрибутов, которые, по мысли европейцев, должны были соответствовать образу дикарей-"московитов". Однако оценки московского общества появляются только с середины, а то и со второй половины XVI в. В то время "Московия" воспринимается как реальная опасность для Европы, особенно на волне ливонских успехов. Именно к этому периоду относится появление большого числа летучих листков в Германии, повествующих о "московской" опасности. Действительно, заманчиво было бы объяснить многочисленные упреки европейцев лишь стереотипами в отношении московитов. Тем интереснее найденный историком Александром Селиным в "Riksarchivet" Швеции документ, свидетельствующий о реальных гомосексуальных контактах в Новгородском обществе начала XVII века. Документ происходит из небольшой коллекции, собранной в фонде "Militaria-2", составленной из документов "Русской войны" 1609-1617 годов Один из документов - фрагмент челобитной юноши, проживавшего на территории Новгорода, составленной в начале 1616 года. В челобитной содержится обвинение некоего Федора в том, что тот несколько лет назад склонил челобитчика к гомосексуальным отношениям, пользуясь его малолетством. Ныне же Федор шантажирует челобитчика, угрожая сообщить о происшедшем его отцу и вымогая крупную сумму денег: "Дня по се, государь, во 120 году [7120/1612], было, государь, у того Федора изюм ягоды и яблоки, и тот Федор ко мне изюм и яблока присылал, а сказывал, что тобиа то от меня гостинцы, и яз в ти поре был глуп и мал и нем, у него изюм и яблоки имал ... учал тот Федор ко мни приступати, а хотил со мною бездилье сотворити, чтобы я с ним бездилье сотворил, и яз в ти поре был глуп и мал и нем, и не смил я того отцу сказать, и яз, государь, за неволь с ним блуд сотворил. И как я стал поболши, а ум у меня прибыло, и яз в ти поре ему сказал, что отойди ты от меня, Федор, прочь, и он тому 2 дня во 124 [7124/1616] году мни грубечи, а отцу моему убыток чинитци, приставити ко мни в Великом Новегороде в тритцети в восми рублех напрасно ... не хотил я с ним тяготца, с ним помирился, а дал я ему напрасноу три рубли денег, и всего мни стало се убытка ... восмеи рублей". Решение по челобитной неизвестно, однако сам документ не постулирует сам факт совращения, как нечто эксираординарное. Ведь сам челобитчик жалуется вовсе не на сам факт содома, а на склонение его к ней обманом и на денежную скудость.

Любимец или любовник | Молва о Федьке Басманове Все, что хоть сколько-то касается Федора Басманова, а также сексуальных предпочтений лучшего на свете царя Ивана Васильевич, придумали или Андрей Курбский, или особо сильно любопытные иностранцы. Во всех случаях никакой конкретики у нас нет, ведь "разврат" и "содомия" во времена XVI века не всегда означали секс в его буквальном виде. Мало ли что там Федор с царём сотворяли "развратного" – может во время церковной службы в шахматы играли. Короче, смотрим цитаты из источников. Первым в ряду любителей напридумывать пошлятины идет немецкий авантюрист Альберт Шлихтинг, служивший Ивану IV целых семь лет, а после свободно выехавший в Речь Посполитую. В его "Новостях из Московии о жизни и тирании государя Иван" (1570) находим следующие записи: "Реальная причина его [князя Д.Ф. Овчинина] тайного убийства [в 1563 году] заключалась в том, что на фоне ссор и раздоров с Федором Басмановым, он упрекнул того в гнусном преступлении. Этот Федор по-настоящему был одержим любовью к тирану". Одержимость любовью – это дело страшное. Тем более, что спустя 11 лет у итальянского автора Александра Гваньини в "Описании Московии" (1581) можно найти чуть более развернутое описание этой ссоры: “Главная же причина его [князя Д.Ф. Овчинина] убийства была такова: великий князь покровительствовал некоему юноше по имени Федор, сыну знатного человека Басманова, с которым, противно природе (грех вымолвить), устраивал Содом. Упомянутый же Овчинин однажды с ним побранился и среди брани осудил греховные поступки, говоря: «Ты для государя устраиваешь позорные оргии, я же происхожу из знатного рода...»". Беда только в том, что уважаемый мессер Гваньини никогда не бывал в России, а все свои записки скатывал у других авантюристов. Вот и сюжет про казнь князя Дмитрия Овчинина-Оболенского был благополучно списан у Альберта Шлихтинга и дополнен рядом новых деталей. Чисто для красоты. Конечно, есть и другие свидетельства. Взять того же Андрея Курбского и его "Историю о великом князей Московском" (≈1573): "У них же былъ воевъ дѣмонскихъ воевода, любовникъ его, Федор Басманов, яже последи зарѣзалъ рукою своею отца своего Алексѣя преславного похлѣбника, а по их языку маняка, и губителя своего и святоруские земли". Тут все упирается в тот неприятный факт, что Федор Басманов не убивал своего отца. Да и в целом вся беда Курбского в излишнем драматизме. Читать его, конечно, можно и нужно. Но ряд свидетельств такого рода заставляет задуматься – если Андрей Михайлович приукрасил здесь, то что мешает ему приукрасить в других местах? По поводу смерти Федора Басманова и его родственников все и правда не очень понятно. Так у Генриха Штадена в его "Стране и правлении московитов" (1577-1581) сказано, что после Новгородского погрома: "...великий князь принялся расправляться с начальными людьми из опричнины. Князь Афанасий Вяземский умер в железных оковах. Алексей Басманов и его сын Федор, с которым великий князь раньше занимался блудом [pflegte Unzucht mitzutreiben], были убиты". Правда и тут есть некий подвох, ведь насильственная смерть Федора Басманова мало того, что ставится современными учеными под вопрос, так еще и случилась не раньше 1571 года. Если с Алексеем Басмановым и правда разобрались вскоре после Новгородского похода - зимой 1570 года, то его сыну пришлось ждать исчезновения из боярских списков еще целый год. Да и то не очень понятно – казнили его или сослали куда-нибудь в Белоозеро, чтобы не мешался.