Истории, что трогают душу

Чайная на выезде из посёлка стояла на отшибе не случайно. Хозяйка, тётка Раисы, поставила её здесь ещё в девяностые, подальше от людских глаз, чтобы дальнобойщики могли остановиться перекусить, не афишируя это перед соседями. Раиса работала тут третий год, с тех пор как вернулась из города с разбитой жизнью и репутацией, которую в посёлке чинить было уже поздно. Осенний вечер выдался ясным, холодным, с той особой прозрачностью воздуха, какая бывает только в конце октября, перед самыми заморозками...

Игнат Тарасович чихнул, украшая ёлку, и с этого чиха всё началось. На макушке будто что-то щёлкнуло, как замок несмазанной двери, а через секунду он ощутил тяжесть, будто кто-то присел ему на голову и устроился поудобнее. Он потрогал темя рукой. Пальцы наткнулись на что-то мягкое, тёплое и живое. «Осторожнее, шею свернёшь», — произнёс сварливый женский голос откуда-то сверху, будто из-под потолка. Игнат замер с гирляндой в руках. На макушке у него, скрестив ноги, сидела крошечная старушка в клетчатом...

Гроза началась внезапно, как это всегда бывает в конце сентября, когда лето уже отступило, но ещё не хочет признавать поражение. Антон Павлович сидел на веранде дачи, наливал коньяк в рюмку и слушал, как первые тяжёлые капли барабанят по железной крыше. Ему было шестьдесят восемь. Вера умерла весной, и с тех пор дом стал слишком большим для одного человека. Дети предлагали продать участок, переехать поближе к городу, но Антон Павлович упрямился. Здесь, среди старых яблонь и покосившегося забора, ему было спокойнее думать...

Дмитрий проснулся от чужого голоса, который звал его именем, никогда ему не принадлежавшим. Тонкий, надтреснутый женский голос шептал в темноте: «Митенька, хлеба...» Он открыл глаза, и потолок над кроватью на секунду показался ему сводом бомбоубежища. Так бывало почти каждую ночь последние два года. Сначала голос. Потом холод, который не имел отношения к температуре в квартире. Потом вкус во рту, будто он неделю не ел ничего, кроме столярного клея и сосновой коры. Дмитрий садился в кровати, включал свет и минуту просто дышал, отделяя себя от неё...

Ярослава нашла науз в подполе избы, там, где половицы прогнили насквозь. Деревня Велещи умерла тридцать лет назад, когда отсюда ушли последние жители, а сейчас от неё осталось шесть покосившихся срубов среди борщевика и полыни. Экспедиция музея приехала описать утварь до того, как лес окончательно проглотит эти стены. Сентябрьское солнце садилось рано, и Ярослава торопилась закончить опись избы номер три, самой старой во всей деревне, срубленной, по документам, ещё в позапрошлом веке. Науз лежал в глиняном горшке под истлевшей тряпицей, свитый из конопляных нитей девяти цветов...