Живи в своих границах

Тишину в доме Ольги и Степана нарушил только писк новорожденного Миши да скрип калитки. Марья Игнатьевна, свекровь, вошла с видом полководца, вступающего на завоеванную территорию. "Ну, показывай мне внука!" – бросила она, едва поздоровавшись. Ее сумка громко шлепнулась на стол, извергая пачки травяных сборов и пеленки "правильной" марки. Ольга, с лицом, осунувшимся от бессонных ночей, машинально передала сына. "Ох, какой тощенький! – сокрушенно качала головой Марья Игнатьевна, тыкая пальцем в щечку младенца...

Душный июньский вечер въедался в стены квартиры Ивановых, смешиваясь с запахом пережаренных котлет. Николай Петрович, инженер с руками, вечно пропахшими мазутом, отложил газету. «Ну что, Анька? Завтра же подача оригиналов в нефтегаз?» Глаза его светились ожиданием отработанной схемы: школа – его альма-матер – его контора. Рядом Светлана, мать, нервно протирала стол, избегая взгляда дочери. «Пап… я не подала документы туда». Тишина повисла густым, липким маревом. Николай медленно покраснел: «Как… не подала?!» Его мир, выстроенный на графиках добычи и надеждах на дочь-преемницу, трещал по швам...

Пыльная дорога уперлась в нее – каменную "старуху" с проваленной крышей. Церквушка. Вернее, то, что от нее осталось: кирпичи, облупленные временем, как старая краска, да крест, упрямо торчащий в небо, хоть и покосившийся. Тишина стояла густая, тягучая, лишь ветер шелестел крапивой у подножия. Внутри – пустота, пахнущая сыростью и забытьем. И вдруг – скрип. Резкий, неожиданный. Из полутьмы выплыла фигурка, маленькая, сгорбленная, с веником наперевес. "Куды ломишься?" – рявкнул хриплый голос...

Душно в конторе ЖЭУ, будто в парилке. Воздух густой от дешевого парфюма и усталости. Лида, прижав к груди спящего Вовку, пялилась в табличку «Окно №3». Перед ней бабка с кошелкой тыкала пальцем в объявление: «У вас задолженность, Петрова!». За спиной Лиды – гул недовольства. — Чего вперевалочку, мамаша? – рявкнул мужик в замасленной куртке. – Ребёнок – не индульгенция! Лида сжала коляску. Вовка захныкал. «Индульгенция»... Слово-то какое книжное. А боль – знакомая. Как будто она в клетке: ребёнок-работа-домашний ад...

Оля шептала, будто заговор составляла: «Игорь, смотри... Селедочка под шубой, как ты любишь. И свечи...» Борщ дышал паром на столе, вытесняя запах подгоревших котлет. Игорь, скинув рабочий «прикид», пытался впихнуть ноги под кухонный столик, заваленный тряпками. «Красота-то какая, Оль! Прям как...» Его славословие заглушил вопль из спальни. Не плач – вой, ледяной и бесконечный. Оля метнулась, как ошпаренная: «Сережа! Опять животик!» Игорь тупо смотрел, как борщ стынет, а свечной воск капает на селедку...