Книжная матрица семьи Достоевских

"Пушкин, живой, всамделишний..." Пушкин! При одном упоминании этого имени, юного Фёдора пленяет восторг, на глаза набегают слёзы. Со старшим братом Михаилом, ожесточённо споря о литературе, они "на Пушкине мирились". Выучивали назубок все попадавшиеся им в руки сочинения своего кумира - и не только стихи, но и "Повести Белкина", и прочие немалые для запоминания вещи. Мало того,что знали,ещё и заразили своею любовью родителей. Как-то Федя, поддержанный Мишей,с таким выражением прочёл им "Песнь о Вещем Олеге", что Мария Фёдоровна враз оценила дарование поэта и просила потом читать ей Пушкина ещё и ещё. Почтительный трепет у Фёдора вызывали не только сочинения, но и все места, хранившие память о поэте или хотя бы отдалённо связанные с ним. Как-то Кузьма Алексеевич, почтенный сослуживец отца, помнивший ещё Екатерину и Потёмкина, выслушав в гостиной пушкинские строки в исполнении Достоевских-младших, потряс их исторической справкой: - Да ведь Пушкины были соседи наши! Братья тут же обступили старика и не отставали от него, пока тот не выложил им, что-де родовое гнездо Пушкиных - совсем рядом, в начале Божедомского переулка. Да, это было давно, ещё до появления Мариинской больницы, и сама усадьба давно продана другим людям. Но всё же предания о деде, отце и дяде его, росших здесь, живы. Фёдор был так взволнован этим обстоятельством,что потом, когда их с братом везли из училища Драшусова, упросил кучера сделать крюк и непременно посмотреть на "пушкинские руины". И когда показалось запущенное поместье, обложенное с двух сторон усадьбами Остерманов и Голицыных, с ним рядом будто возникли и тени старших Пушкиных. Вскоре Фёдор сделал открытие: места его обитания как бы окружены Пушкиным, опутаны невидимыми нитями, так или иначе ведущими к поэту. От пансиона Чермака какая-то сотня шагов - и за хлебными возами и трактирами Разгуляй-площади выплывает дом - обиталище дяди Пушкина, Василия Львовича, куда племянник его спешил сразу после ссылки. Едет Фёдор с роднёй к Куманиным по Хомутовке (часть Большого Харитоньевского переулка), где слабым ручейком пробивается на поверхность Черногрязка-река, - призрачный образ Пушкина виднеется чуть ли не за каждой оградой. Слева и справа - сплошь дома бабушек, кумушек и друзей родни поэта, вплоть до Дмитриева и Одоевского. Если едут они от Куманиных по Покровке,то справа видят голубовато-небесный дворец, похожий на старинный комод. По полу этого комода-дворца (дворец Трубецкого на Покровке) башмаки Саши Пушкина отстукивали такты своих первых гавотов и мазурок. Но что воспоминания о Пушкине! Живой поэт,оказывается, пару раз бывал где-то рядом, только Фёдор,к своему горю, узнавал об этом поздно. Однажды, Пушкин, живой, всамделишний, целую неделю был в двух шагах от дома тётушки! А он зубрил в это время латинскую грамматику и арифметику! Вести о дуэли на Чёрной речке и кончине поэта дошли до Фёдора, когда Достоевские и так были объяты горем: Мария Фёдоровна после долгой болезни отошла в лучший мир. "Не будь у нас семейного траура, просил бы позволения отца носить траур по Пушкину", - говорил Фёдор старшему брату. Из книги Огонь с Божедомки: Московское детство Фёдора Достоевского / Алексей Виноградов, Юрий Нечипоренко - Москва: Август, 2019. - 96 с., илл.

О книге "Огонь с Божедомки. Московское детство Фёдора Достоевского" В рубрике канала под названием "Федино детство" материалы для статей взяты именно из этой книги, написанной историком Алексеем Виноградовым и детским писателем Юрием Нечипоренко. Издание посвящено детству Фёдора Михайловича и выпущено к 200-летию со дня рождения писателя, которое отмечалось в 2021 году. В книге рассказывается о родословной писателя, о родителях, семейном укладе и традициях дома Достоевских и ещё о Москве, старой Москве. Об улицах, по которым ходил и ездил маленький Федяша, о домах, в которых он с семьёй бывал. Получилась светлая, тёплая и уютная книга о детстве и о городе глазами ребёнка. Такой детский взгляд усиливается трогательными, похожими на детские рисунки, иллюстрациями художницы Екатерины Головановой. В нашем каталоге "Фёдор Михайлович рекомендует книгу модно найти в разделе "Биографии великих людей". Немного об авторах: Алексей Виноградов - писатель, историк, сотрудник Отдела рукописей Российской государственной библиотеки, автор книг "От индоевропейцев к славянам", "В поисках первоначальной Руси". Юрий Нечипоренко - детский писатель, исследователь творчества Гоголя, Ломоносова, Пушкина, Достоевского, литературный критик. Автор книг "Ярмарочный мальчик: жизнь и творения Николая Гоголя", "Помощник царям: жизнь и творения Михаила Ломоносова". Нечипоренко также, главный редактор литературного альманаха "Электронные пампасы", инициатор проведения Всероссийского фестиваля детской книги (при РГДБ), лауреат литературных премий "Ясная поляна", "Заветная мечта", "Облака". А ещё Юрий Нечипоренко - учёный биофизик, доктор физико-математических наук, ведущий сотрудник Института молекулярной биологии РАН. Екатерина Голованова - член Московского союза художников, преподаватель кафедры Иллюстрация и эстамп в Институте графики и искусства книги им. В. А. Фаворского, лауреат конкурсов «Образ книги» (2015) и StartAward (2016).

Немного загородной, дачно-усадебной жизни в честь открытия дачного сезона. Загородное времяпрепровождение любили почти все русские писатели,стремившиеся быть ближе к природе. Даровое и Черемошня - две соседние деревеньки (когда-то относившиеся к Тульской губернии, а сейчас - к Зарайскому району Московской области) перевернули представление юного Достоевского о природе и мироздании. Михаил Андреевич и Мария Фёдоровна, мечтавшие о своём доме с землёй, в 1831 году мечту осуществили. Сначала купили Даровое, потом, тут же заложив его, выкупили и Черемошню, что в итоге обошлось в сорок две тысячи рублей бумажными деньгами или двенадцать тысяч серебром. Это была очень приличная сумма, на которую в Москве можно было купить неплохой двухэтажный дом, а в ближнем Подмосковье - и усадьбу с флигелями и хозяйственными постройками (правда, без земли и крепостных). Достоевским,жившим как известно, в казённом доме при больнице для бедных, страстно хотелось деревенской тиши и природы. Покупка сопровождалась кучей хлопот, нервов и тяжб. Взамен получили сто душ крестьян, пятьсот десятин земли (не так и много). Путь сюда был неблизкий, а почва - отнюдь не чернозём. Но так хорошо было в деревне, что даже тяготы путешествия туда, занимавшего более двух суток, с остановками на кормёжку лошадей и на ночлег, не казались чрезмерными. Дети узнавали много нового, видели Оку, разливавшуюся в мае на несколько вёрст, древние русские города: Коломну, Зарайск, незнакомых ранее зверей и птиц. Не бывало ни одной остановки, где бы Фёдор не соскочил с брички и не обегал бы окрестные места. А когда вдали показывалась знакомая липовая аллея, и кучер говорил: "Приехали наконец!" - радости не было предела. "Местность в нашей деревне была очень приятная и живописная, - вспоминал Андрей достоевский. - Маленький плетнёвый, связанный глиною на манер южных построек, флигелёк для нашего приезда состоял из трёх небольших комнаток и был расположен в липовой роще, довольно большой и тенистой. Роща эта через небольшое поле примыкала к берёзовому леску. С другой стороны помянутого поля был расположен большой фруктовый сад десятинах на пяти. Вход в этот сад был тоже из липовой рощи...Липовая роща, сад и Брыково были самыми ближайшими местами к нашему домику, а потому и составляли место нашего постоянного пребывания и гулянья. Около помянутого выше нашего домика, который был крыт соломою, были расположены два кургана или две небольшие насыпи, на которых росло по четыре столетних липы, так что курганы эти, защищённые каждый четырьмя вековыми липами, были лучше всяких беседок и служили нам во всё лето столовыми, где мы постоянно обедали и пили утренний и вечерний чай". Фёдор был готов часами бродить по окрестным полям, кустарниковой пустоши и перелескам. Лесок Брыково так полюбился будущему писателю, что в семействе его прозвали Фединой рощей. Грибы и ягоды росли кругом в изобилии. Окрестные луга в начале лета покрывались розовыми шариками южной полевой клубники. Далёкое дыхание юга отражалось и на деревьях: вокруг на много вёрст - ни одной сосны или ёлки, точно они не под Зарайском, а на Дону. Берёзки же,липы и дубки не срастались в непролазные чащобы, а жались кучками, как в лесостепи. В этих перелесках и липовой роще младшие Достоевские устраивали игры. Фёдор был главным выдумщиком и предводителем в игре в Робинзона (где он, конечно, был Робинзоном). Играли они "в диких", в индейцев по мотивам книг Фенимора Купера. Фёдор с Андреем построили в брыковской роще шалаш, разрисовали тела красками, сделали из листьев и гусиных перьев одежду и шапки, изготовили копья, луки, стрелы и стали делать "набеги" на крестьянских детей, которых забирали "в плен". В Даровом, само название которого связано с даром, будущий писатель получил чудесный опыт жизни в гармонии с природой. Федяша впитывал в себя аромат лип, шелест луговых трав и журчание ручьёв. И здесь же - любимое чтение-всё то, что потом соединится в душе и пробудит в ней писателя. Из книги Огонь с Божедомки: Московское детство Фёдора Достоевского / Алексей Виноградов, Юрий Нечипоренко - Москва: Август, 2019. - 96 с., илл.

Достоевский и дети. Из воспоминаний современников Фёдор Михайлович был нежен и внимателен к детям и как никто понимал психологию ребёнка. Проникновенный пример тому донесли до нас воспоминания народовольца Ивана Ивановича Попова: "Летом, в тёплые весенние и осенние дни Достоевский любил сидеть в ограде Владимирской церкви и смотреть на игры детей...Как-то я подсел к нему на скамью.Перед нами играли дети, и какой-то малютка высыпал из деревянного стакана песок на лежавшую на скамье фалду пальто Достоевского. - Ну что же мне теперь делать? Испёк кулич и поставил на моё пальто. Ведь мне теперь и встать нельзя, - обратился Достоевский к малютке... - Сиди, я ещё принесу, - ответил малютка. Достоевский согласился сидеть, а малютка высыпал из разных деревянных стаканчиков ему на фалду ещё с полдюжины куличей. В это время Достоевский сильно закашлялся, полы пальто скатились с лавки, и "куличи" рассыпались. Достоевский продолжал кашлять...Прибежал малютка. - А где куличи? - Я их съел, очень вкусные... Малютка засмеялся и снова побежал за песком..." Богданов Н.Н. Вокруг Достоевского. Поиски, находки, размышления. СПб.: Серебряный век, 2019. - 170 с., ил.

Голубок в храме. Пасхальный опыт Достоевского Именно пасхальный опыт стал сердцевиной многих произведений Федора Михайловича Достоевского. Этот опыт прослеживается в романах «Униженные и оскорбленные», «Преступление и наказание», «Идиот», «Подросток», «Братья Карамазовы» — почти во всех главных произведениях гения. Будущего писателя с детства окружала атмосфера христианской веры, поэтому светлый праздник Воскрешения Господня присутствовал в его жизни всегда. Но впечатления детства всегда были лёгкими и светлыми. В биографию старца Зосимы в "Братьях Карамазовых" вошло такое вот светлое воспоминание из детства: "Помню, как в первый раз посетило меня некоторое проникновение духовное, ещё восьми лет от роду. Повела меня матушка одного...во храм господень, в Страстную неделю в понедельник к обедне. День был ясный, и я, вспоминая теперь, точно вижу вновь, как возносился из кадила фимиам и тихо восходил вверх, а сверху в куполе, в узенькое окошечко, так и льются на нас в церковь божьи лучи, и, восходя к ним волнами, как бы таял в них фимиам. Смотрел я умилённо и в первый раз от роду принял я тогда в душу первое семя слова божия осмысленно". Символично и первое детское воспоминание Федяши, относившееся к двухлетнему возрасту: мать причащала его в церкви, когда "голубок пролетел из одного окна в другое". Этого голубка подарил Достоевский потом герою своего романа "Подросток". Совсем другой опыт взрослого Достоевского. 22 декабря 1849 года он оказался в числе приговоренных к казни (в связи с делом кружка Петрашевцев) и стоял на Семеновском плацу Петербурга в ожидании расстрела. Через 10 минут после оглашения приговора раздалась команда «К заряду!», но на плацу появилась карета, из которой вышел офицер, объявивший царское помилование. Расстрел был заменен Достоевскому четырехлетней каторгой с лишением «всех прав состояния». Нежданное помилование писатель пережил как воскрешение из мертвых. В течение нескольких минут в его жизни сошлись вместе Голгофа и Пасха. Эти страшные 10 минут он впоследствии перенесет на страницы своих романов. В частности, ощущения, которые он мог испытывать перед казнью, Достоевский передал словами князя Мышкина в одном из монологов в романе «Идиот». В Пасху происходит нравственное воскрешение из «мертвых» Родиона Раскольникова и Сони Мармеладовой в «Преступлении и наказании». В Пасху Раскольникову снятся сны, которые исцеляют его одержимую бесовской идеей душу. Свое исцеление накануне Пасхи переживает и Соня: «Они хотели было говорить, но не могли. Слезы стояли в их глазах. Они оба были бледны и худы; но в этих больных и бледных лицах уже сияла заря обновленного будущего, полного воскресения в новую жизнь. Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого…» Идея нравственного перерождения человека, необходимости прощения всех обидчиков для воскрешения «мертвых душ» проходит сквозь все творчество Достоевского. Он был пасхальным писателем в самом глубоком смысле этого слова. Евангелие в романах Достоевского - не просто высоконравственная книга, а преображающая человека Благая Весть, подлинное Откровение о человеке, мире и Христе. По материалам книги Огонь с Божедомки: Московское детство Фёдора Достоевского / Алексей Виноградов, Юрий Нечипоренко - Москва: Август, 2019. - 96 с., илл. и группы vk.com/...f=1

Федяша и весенняя Москва в окуляре телескопа. Достоевский Москву очень любил и на протяжении всей жизни вспоминал о городе своего детства с большой теплотой. Весь город был для него родным: отцовский дом, дом Куманиных, церковь Успения, гимназия Чермака, дворянские кварталы Волхонки и Арбата с особняками, окружёнными садами, купеческое Замоскворечье и его "сорок сороков". Ему нравилась патриархальность старомосковского бытия, с его пасущимися между домов стадами коров. В Петербурге такую картину невозможно было себе представить... Федяша любил неспешные прогулки в Марьину рощу "на фейерверки", с посиделками на лавочках, купанием в Яузе и вечерним чаем на фоне пузатых тульских самоваров. Нравилось ходить в торговые ряды за ароматными рогаликами и булочками. Любовался он и на нарядные вывески магазинов Тверской и парфюмерных лавок Кузнецкого, наблюдал за московскими балами, маскарадами и колядками на Святки и Масленицу. На Неглинной можно было увидеть другие картины: сходились на потешные бои - стенка на стенку - фабричные и лоскутники,порой к ним присоединялись отчаянные студенты. А как хороша Москва весной! В майские тёплые дни,в канун экзаменов в пансионе и перед поездкой в Даровое, Федя обожал гулять с родителями в Марьиной роще. После, частенько заезжали к Куманиным. У Александра Алексеевича имелся телескоп,который устанавливался в ясные дни на балконе третьего этажа и служил молодому человеку инструментом для удивительных открытий. Окрестные домишки низкие, в один-два этажа, поэтому вдаль видно всё как на ладони. Вот совсем рядом, кажется, руку протяни, - кремлёвские стены. Беклемишевская башня ощетинилась бойницами и зубцами "ласточкиных хвостов". Храм Покрова на Рву рвётся ввысь разноцветными куполами. Серые тюки с грузами везут купеческие люди на тележках с Москворечья через площадь в здание торговых рядов. Между Иверскими воротами и Казанским собором толпятся безработные стряпчие - "адвокаты" и тёмные комиссионеры. Городовой на площади косится на них, закручивает ус и вытягивается в струнку,когда рядом от Тверской прокатывается экипаж знатной персоны. Служки-половые в белых поддёвках протирают окна рестораций и лавок на Варварке. От Ильинских до Никольских ворот Китай-города раскинулась толкучка - бойкий вещевой да книжный базар. Сдвинь волшебную трубу чуть влево - и вот уже Болото с торговыми складами, питейные заведения Полянки и усадьбы Ордынки. Стада коров здесь и там бредут прямо по улицам. Прямо в Москве-реке прачки полощут бельё, рядом с визгом плещутся в холодной ещё воде мальчишки. Левее, над Яузой, вьётся трубами гончарных мастерских Швивая горка. Совсем рядом, кажется, протяни руку, - на плацу у Покровских казарм блещут на марше острия солдатских штыков. Сверкают золотом куполов храмы: древние - с узорочьем и кокошниками, петровской моды - с античными портиками. И эти золотистые отблески, видимо, играли в душе Фёдора Михайловича всю жизнь. Москва - город детства писателя, а детство оставляет тёплые и сокровенные воспоминания. Из книги Огонь с Божедомки: Московское детство Фёдора Достоевского / Алексей Виноградов, Юрий Нечипоренко - Москва: Август, 2019. - 96 с., илл.