Библия сада и огорода

Сосед дядя Миша вчера опять чуть не надсадил спину на своем участке. Прихожу я к нему, а он с багровым лицом, упершись руками в поясницу, тащит тяжелые мешки с навозом и минералкой из магазина. Рядом жена его, тетя Зоя, с согнутой в три погибели спиной уже второй час шурует острой тяпкой, вырезая лебеду. — И ты, Семеныч, — кричит мне через забор, тяжело отдуваясь, — ходишь тут руки в карманы, в чистой рубахе! А у меня спина отваливается, коледа гудит, а арбузы всё равно с кулачок вырастают! Где...

Сосед мой дядя Миша — мужик основательный, но упрямый донельзя. Каждую осень он делает то, от чего у меня уже лет двенадцать волосы дыбом встают: нанимает трактор, пашет свои шесть соток в пух и прах, а потом три дня с граблями по участку ползает. Спина колесом, лицо багровое, мат на весь кооператив. Прихожу к нему на прошлой неделе, смотрю — сидит на перевернутом ведре, поясницу ладонью подпер, еле дышит. — Эх, — говорит, — брат, земля-матушка сил требует! Иначе сорняком всё затянет, урожая не жди...

Сосед мой, дядя Миша, в прошлые выходные опять стоял на огороде буквой «зю». В одной руке у него была ржавая тяпка, в другой — трехэтажный мат, а в глазах — чистая боль человека, который отдал любимой фазенде лучшие годы своей жизни. Смотрю я на него через забор, попиваю чаек с мятой и думаю: господи, ну за что люди так себя мучают? Тридцать лет в огороде научили меня одному: здоровье дороже бесконечной прополки. Моя спина уже забыла, что такое хрустеть над грядками. Никаких мозолей, никакого гербицидного яда на столе, а картошка и огурцы — любо-дорого посмотреть...

Сосед по даче, дядя Миша, на прошлой неделе чуть не плакал у своей малиновой плантации. Стоит перед кустами — а там половина ягод еще зеленая, в жестких бутонах, ночные туманы уже пошли, холод по ночам росистый, и всё. Каждое осенью одно и то же: растение сил потратило вагон, зелени — непролазный лес, а урожай уходит под сентябрьские заморозки. — Эх, — машет рукой Миша, — опять зеленцы останутся накормить морозы. Хоть срезай всё под корень! А я смотрю на его страдания и только улыбаюсь в усы. Тридцать...