За закрытой дверью | Юля

– Витя, руками не бери. Надень перчатки. Алла стояла в дверях гостиной и смотрела на мои ладони так, словно я держал сырую рыбу, а не книгу. А книгу эту я нашёл сам. На блошином рынке за старым вокзалом, в третьем ряду, у мужика с раскладушкой. «Рыбы России». Издание тысяча девятьсот одиннадцатого года. Кожаный корешок, тиснение стёрлось до тусклого золота, но страницы все целые. Я вёз её домой в пакете и прижимал к груди, как будто внутри сидел котёнок. – Я её купил, – сказал я. – На свои. – Ты купил бумагу, – ответила она...

– Права на щенков от нашей собаки только у меня, – сказал Олег и засмеялся. А он стоял в моей прихожей в ботинках. С них на коврик стекала мартовская каша, серая, с песком и солью. – Вер, ну ты чего застыла? Я же шучу. Из комнаты пищали щенки. Семеро, в манеже у батареи, они уже ползали друг по другу горкой и толкались носами. Ася подняла голову и посмотрела на него долго, без всякой радости. Развелись мы четыре года назад. Асю он тогда не забрал. Сказал: «Куда мне с собакой, я на съёмной». И уехал к Кристине, а манеж, миски, поводок и все счета остались у меня...

– Это не ремонт, а косметика, – сказала свекровь и провела пальцем по новому подоконнику. Гости притихли. Нина Павловна умела говорить негромко, но так, что слышали все, даже те, кто курил на веранде. Я стояла с блюдом холодца и молчала. Девятый год молчала. Дом в Кирсановке достался ей от матери. Семьдесят восемь километров от города, двенадцать соток, крыша дырявая в трёх местах. Когда мы с Сергеем приехали туда впервые, посреди комнаты стояли два тазика, и вода капала в них ровно, как метроном...

— Первая инстанция была права, тут нечего пересматривать, — произнёс Валентин ровным, почти вежливым голосом, глядя куда-то поверх её плеча. Ольга стояла в коридоре областного суда и с ужасом понимала, что не узнаёт голос собственного брата. Коридор пах пылью, старой краской и мокрой шерстью — за окном третий день моросило, и все, кто сюда приходил, приносили с собой этот запах ноября. Вдоль стены тянулся ряд жёстких стульев, привинченных к полу. На одном из них лежала чья-то забытая варежка. — Валя, — сказала она тихо...