Руслан Басаргин. Фантастика.

Перечитывал свои наброски романа про постапокалипсис Там герой бродит по пустому городу, спит в брошенных квартирах, ест консервы из разгромленных магазинов. Ружьё за плечом, никто не командует, не надо платить за ЖКХ, не звонит начальник. И я поймал себя на мысли: я же с удовольствием описывал эту картину. Даже завидовал герою. Потом подошёл к окну. Люди бегут по нечищенным от снега тропинкам на автобусную остановку, сосед сверху включил дрель, в телефоне мигало напоминание о предстоящем списании по ипотеке. И вдруг стало ясно: постапокалипсис, который мы так любим писать и читать это не про страх перед концом света. Это про мечту сбросить всё. Не надо ходить на работу. Не надо объяснять детям, почему мир устроен так, а не иначе. Не надо по морозу идти выбрасывать мусор, платить кредит, выбирать из десяти производителей кефира в гипермаркете. Просто ты, рюкзак и дорога. Чистый лист. Никаких обязательств. Мы называем это «выживанием». Но выживание это грязь, инфекции, страх, одиночество. А в книгах и сериалах романтика свободы. Потому что на самом деле мы не про выживание пишем. Мы пишем про отпуск от ответственности. Про мир, где можно не думать о других они все равно почти все померли. Это удобная фантазия. Особенно когда вокруг слишком много людей, чьи проблемы не вписываются в твой график. Легче представить пустой город, чем пытаться понять соседа по лестничной клетке.

Давайте сразу убьём миф о Музе. Вы знаете эту слащавую картинку: писатель сидит у окна, смотрит на дождь, и внезапно на него нисходит божественное озарение, он хватает перо и... Чушь собачья. Если честно, процесс написания книги больше похож на попытку собрать осколки разбитого зеркала, пока ты истекаешь кровью. Только в моем случае зеркало это моя голова. Когда я сижу за клавиатурой по шесть часов подряд, переставая есть и спать, это не «работа». Это диссоциация. Мои персонажи не рождаются в моем воображении. Они вторгаются. Они лезут в мой мозг, когда я еду в метро или чищу зубы. Они начинают диалоги, в которые я не вовлечён, но вынужден слушать. Я слышу их голоса чётче, чем голос жены. Кажется это называется это вербальными галлюцинациями или признаками расщепления личности. Но если я ношу это в себе и записываю на бумагу то я «фантаст». Если бы я начал рассказывать эти истории вслух в метро, меня бы увезли в дурдом. Разница только в том, что я умею грамматически оформлять свой бред. Почему я пишу по сути в состоянии транса? Потому что в этот момент контроль эго отключается. Субъект (то бишь внутреннее я) умирает, и остаётся только чистый поток симптомов. Писательство это не акт создания чего-то нового. Это акт сдерживания. Это попытка выпустить паразитов из своего мозга наружу, чтобы они не сожрали тебя изнутри, и упаковать их в красивую обложку с мудрёным шрифтом. Каждый роман это история болезни. Каждый диалог это зафиксированный приступ. Писатели, не созидатели. Мы высокофункциональные сумасшедшие, нашедшие легальный способ продажу своих галлюцинаций. А читатели посетители в сумасшедшем доме, чтобы посмотреть на обезьян в клетке. Иногда кажется, что пора бы уже закрыть документ, выдернуть кабель из розетки и пойти к психиатру. Но потом я слышу, как главный злодей шепчет мне на ухо план уничтожения города, и я снова открываю ноутбук. Потому что если я не запишу это, он не исчезнет. Он останется со мной навсегда.