Балаково-24

В тот вечер в Берёзовом Броде собаки залаяли раньше людей. Сначала одна — у крайней избы, где жила глуховатая тётка Мавра. Потом подхватили остальные: хрипло, тревожно, с перекатами от двора к двору, будто по деревне шла не собака, не волк и даже не чужой человек, а сама старая беда, которую когда-то закопали под снегом и забыли перекрестить. Сентябрь уже перевалил за середину. Дни стояли короткие, прозрачные. Утром на траве лежал белый иней, к обеду земля оттаивала и пахла мокрым картофельным полем, а к вечеру из каждой трубы тянулся дым — синий, тонкий, домашний...

— Значит, ты всё-таки пришёл торговаться? Павел стоял у старого лодочного сарая, пряча руки в карманы дорогого пальто. Ветер с реки бил в лицо мелкой октябрьской сыростью. Небо висело низко, тяжело, будто город накрыли мокрой серой тканью. Под ногами хлюпала глина, у покосившегося забора лежали почерневшие от дождя листья, а за спиной скрипели ржавые петли ворот. Сарай был отцовский. Вернее, теперь уже их общий. Троих сыновей покойного Ивана Климова. Старшего Павла. Среднего Дениса. Младшего Артёма...

Вера не любила слово «выпускники». В нём ей слышалось что-то казённое, школьное, давно запылившееся. Как будто взрослые люди, у которых за плечами разводы, ипотеки, больные родители, кредиты, дети-подростки и хроническая усталость, вдруг обязаны на один вечер снова стать теми, кто сидел на третьей парте и списывал контрольную по алгебре. Но встречу всё равно организовала она. Потому что когда-то была старостой. А старосты, как известно, не бывшими становятся, а просто переходят в стадию пожизненного административного расстройства...

В их квартире всегда пахло дорогим кофе, белыми лилиями и чем-то ещё. Неуловимым. Тяжёлым. Сладковато-горьким. Этот запах появлялся ближе к утру, когда мать возвращалась домой. Он вплывал в прихожую вместе с морозным воздухом, мягким шелестом пальто, щелчком замка и тихим стуком каблуков по паркету. В детстве Алиса думала, что так пахнет взрослая жизнь. Красиво. Дорого. Немного таинственно. Мама снимала туфли, ставила сумку на пуфик, заходила в детскую и наклонялась к кровати. — Спишь, лисёнок? Алиса часто не спала...

В тот вечер Рамиля впервые поняла: судьбу человека могут решить за столом, пока он сам танцует в клубе и ничего не знает. Ей было семнадцать. Лето стояло сухое, горячее, с пыльными дорогами, жёлтой травой за околицей и огромным небом над степным посёлком Карасу. В клубе пахло духами, нагретыми досками пола и дешёвым лимонадом. Магнитофон хрипел, но молодёжь всё равно танцевала так, будто другой музыки в мире не существовало. Рамиля смеялась. У неё была синяя юбка, сшитая матерью из старого отреза, белая кофточка и тонкая косынка на плечах...