Балаково-24

— Только через мой труп, — процедил я, глядя, как мать расставляет на столе парадный сервиз. — Ты серьезно хочешь привести в дом этого... как ты его назвала? «Мужа мудрого возраста»? Мам, ему прогулы на кладбище ставят, а он за тортиком побёг. Мать даже не обернулась. Она бережно протерла фамильную супницу. — Его зовут Геннадий. И он не «этот», Серёжа. Он человек, который ждал меня тридцать лет. Я чуть не подавился собственным возмущением (и едва не раздавил кота, который вовремя спрыгнул с моих колен)...

Наталья ненавидела пятничные вечера. В городе люди ждут их как спасения, а для неё это был старт изматывающего марафона. Каждую неделю сценарий не менялся: короткая вибрация телефона в кармане фартука, и на экране всплывает бодрое: «Натусик, готовь тазик! Выезжаем! Вези нас в лето!» «Лето» в понимании сестры Марины и её мужа Костика — это когда ты лежишь в шезлонге, а вокруг тебя самозарождаются холодная окрошка, хрустящие малосольные огурцы и запотевший графин с чем-то крепким. Они влетали во двор как шумный десант...

— Галька, ты погляди! Эта ведьма опять свои гнилушки мне под калитку намела! — Надежда Петровна, грузная, в застиранном халате, с остервенением пинала кучу прелых яблок тростью. Лицо её пошло багровыми пятнами, давление явно скакало. Галя, соседка через дорогу, только вздохнула, вешая бельё: — Надя, ну сколько можно? Она же сестра тебе. Родная кровь. Скорая у неё вчера была, говорят, давление за двести. Ты бы зашла, проведала... — Не сестра она мне! — отрезала Надежда так, что трость звякнула о забор...

— Подтверждаете согласие на расторжение брака? Судья, грузная женщина с потухшим взглядом, перекладывала папки, даже не глядя на нас. Ей было всё равно. Очередной конвейер. Я вцепилась пальцами в край казённого стола. Левый бок ныл — там всегда ныло перед дождём. Пустое место под рёбрами напоминало о себе. — Подтверждаю, — мой голос прозвучал глухо, будто из бочки. Справа сидел Андрей. Мой Андрей. Или уже не мой? Он выглядел как картинка из журнала про успешную жизнь: румянец во всю щёку, плечи раздались, новый костюм сидит как влитой...

— Он тебя бил? — это первый вопрос, который задают все, когда узнают, почему мы расстались. — Нет, — говорю я. — Пальцем не тронул. И вижу в глазах собеседника смесь облегчения и недоверия: мол, ну а чего тогда драматизируешь? Если бы он меня ударил, всё было бы проще. Бьет — значит, враг. Тут всё понятно. Но мой ад был куда уютнее, тише и страшнее. Я прожила в нем девять месяцев, и это были месяцы, когда я медленно сходила с ума, искренне считая, что проблема во мне. Мне было двадцать три. Я была похожа на радостного щенка, который впервые выбежал на большую поляну...

Инга была из тех людей, рядом с которыми хочется немедленно втянуть живот и проверить, не прилип ли к зубу укроп. В офисе её называли «рентгеном» — и не за выдающиеся таланты в медицине, а за манеру резать правду в глаза, когда об этом никто не просил. — Ты же в курсе, что у него жена на сохранении лежит? — буднично бросила она Лене, которая всё утро вилась вокруг нового айтишника, строя глазки и порхая над клавиатурой. Лену будто выключили из розетки. Весь флирт, все эти «ой, а как установить драйвер», рассыпались в пыль...

Ключ провернулся тихо — Марина даже улыбнулась: сейчас зайдёт, снимет обувь, подкрадётся к кухне и напугает Кирилла. Пусть думает, что она на ночном дежурстве. Пусть обрадуется. Она открыла дверь — и обрадовалась не она. Из спальни шёл разговор. Неровный, торопливый, слишком близкий. Один голос — Кирилла, родной до автоматизма. Второй — женский. Марина узнала его сразу, ещё до слов. Так узнают не тембр — привычку смеяться на вдохе. Оксана. Лучшая подруга. Та самая, что приносила пирожные в ординаторскую...

— Только через мой труп, — Артем даже не поднял глаз от ноутбука. — Я не собираюсь превращать квартиру в филиал дома престарелых. Юля стояла в дверях кухни, комкая в руках полотенце. Она ожидала сопротивления, но такая ледяная стена ее подкосила. — Тём, это мой дед. Он один остался, понимаешь? После смерти бабушки он совсем сдал. Ему нельзя быть там, в пустой деревне. — А мне нельзя быть здесь, если по коридорам начнет шаркать старик, — Артем наконец соизволил повернуться. — От него будет вечно пахнуть лекарствами и старостью...

Лёлька поняла, что совместная жизнь началась по-настоящему, когда в их новой квартире завелись три постояльца. Первый жил на полу. Сидел, поджав ножки, и смотрел на неё с укором. Пыль. Второй обосновался на зеркале в ванной — мелкие брызги пасты, как будто кто-то тренировался в меткости. Третий тянул к ней из раковины тонкие липкие руки — волосы. Не страшно, но противно, как мысль: «Это теперь каждый день». Первые две недели Лёлька с Сергеем были как в рекламе: коробки, шурупы, инструкцию читаем...

Тамада в блестящем пиджаке втиснулся между тарелками и, не моргнув, сунул микрофон Зое Андреевне почти в губы: — Горько! Горько! Ну что вы стесняетесь, молодожёны? Пятьдесят лет вместе! Покажите молодёжи класс! Зал подхватил так, будто это не ресторан, а стадион: дети, внуки, соседи по подъезду, бывшие коллеги — все орали, стучали вилками по бокалам, смеялись до слёз. Зоя улыбалась. Точно, как выучила за жизнь: уголки губ подняты, глаза — выключены. Рука её лежала в руке мужа. Ладонь Геннадия Степановича была влажной и чужой, как поручень в автобусе...

Она пришла за ребёнком так, будто за своим пальто зашла: без «здравствуй», без паузы, без стыда. — Я забираю Лёньку, — сказала прямо с порога. — Собирай. Я стояла у стола, в руках — нож, недорезанный ломоть. И первое, что почувствовала, — не злость. Пустоту. Ту самую, когда внутри всё уже выжжено, и остаётся только делать шаги. — Ты ошиблась дверью, Нина, — ответила я. — Лёнька мой. Она усмехнулась, как умела всегда: коротко, колко. — По бумажкам — может. По крови — нет. Я мать. Из горницы донёсся детский кашель — хриплый, сонный...

Я записал в блокнот коротко: «вызов — усыпление, такса, 16 лет». И каждый раз, когда пишу это слово, рука будто чуть притормаживает. Не потому что я “тонкая душа”. Просто я знаю: иногда меня зовут не собаку усыплять — меня зовут снять с человека вину. В тот день голос в трубке был ровный, без слёз и театра: — Доктор, можете приехать на дом… Собака совсем плохая. Я одна, сил нет. — Как зовут? Сколько лет? — Нора. Шестнадцать. Такса. Она… как дочка. “Шестнадцать лет” — это возраст, когда такса уже не собака-ракета, а маленький упрямый пенсионер с характером и правом на капризы...