Балаково-24

В восемь утра в районной поликлинике всегда пахло одинаково. Мокрыми куртками. Хлоркой. Кофе из автомата. Старой краской на стенах. И чем-то неуловимо тревожным — тем запахом, который появляется в местах, где люди сидят с папками, результатами анализов и собственными страхами. Алина Михайловна терпеть не могла поликлиники. Не потому, что боялась врачей. Врачей она уважала. Она боялась ожидания. Того самого момента, когда сидишь под кабинетом, слушаешь, как щелкает электронная очередь, и думаешь: «Только бы не сказали ничего такого, после чего жизнь уже не станет прежней»...

В тот понедельник Надежда Павловна поняла, что в собственной квартире стала шумом. Не человеком. Не матерью. Не хозяйкой половины жилья, которое они с покойным мужем покупали двадцать лет, выплачивая кредит без отпусков и лишних покупок. Шумом. На двери гостиной висел белый лист бумаги. Он был приклеен полосками прозрачного скотча — ровно, аккуратно, как будто предупреждение составляли для офиса, а не для дома. На листе было написано фломастером: «С 10:00 до 17:00 не входить. Не разговаривать громко...

В то утро Дарья Сергеевна приняла очень важное решение. Она больше никому не будет помогать. Никогда. Ни по мелочи. Ни «буквально на минутку». Ни «ты же все равно рядом». Ни «ну кто, кроме тебя». Она даже записала это на обратной стороне чека из аптеки, пока стояла на автобусной остановке: «С сегодняшнего дня Даша Крылова думает только о себе». Потом посмотрела на надпись и добавила ниже: «И немного о котах. Коты не считаются». Но эту строчку она тут же зачеркнула. Потому что решение должно быть твердым...

В тот день, когда к Матвею Никитичу привезли мальчика, река уже почти встала. По утрам над водой тянулся белый пар, на камнях у берега блестел тонкий лед, а старый катер «Ласточка» стоял на приколе, накрытый брезентом, как большая усталая птица. Матвей Никитич сидел в своей мастерской у самой переправы и перебирал мотор. Работа была кропотливая: то гайка сорвется, то проводка даст слабину, то руки перестанут слушаться от холода. Ему было шестьдесят восемь. Он тридцать семь лет водил людей через реку...

Клавдия Романовна всегда покупала одно и то же. Половину черного хлеба. Пачку самого дешевого чая. Иногда — соль. Редко — сахар, если в доме совсем заканчивался. Она заходила в сельский магазин в одно и то же время, после восьми утра, когда продавщица уже успевала выложить на прилавок хлеб, молоко и пирожки с капустой. Клавдия Романовна вставала у кассы, доставала из старого кошелька аккуратно сложенные купюры и говорила: — Хлеб мне. И чай. Продавщица Вера Никитична обычно бросала на нее тяжелый взгляд...