81 подписчик
Ясмине было 6,5 лет, когда ее привели на психологическую диагностику перед школой.
Статная, красивая, с широкой улыбкой. Которая сразу располагала и захватывала - я не могла отвести от нее взгляд и предательски любовалась. Моя профессиональная позиция почти пропала, но выработанный годами внутренний голос вовремя собрал меня: "Работай!"
И я начала работать. Теперь передо мной сидел клиент, у которого я должна исследовать память, внимание, мышление, речь и эмоциональную готовность к школе (эмоциональную адаптивность, тревогу, готовность к сотрудничеству, уровень агрессии) Этого хотят родители, так как стоит вопрос о гимназии.
Приступаю, так, так... "4-лишний", "Корректурная проба", "Последовательные картинки", "Классификация", "тест Люшера", "социометрия", "Дом-дерево-человек"... Батарея тестов, рассчитананная на школьный скрининг. Все стандартно. Все по плану.
Ясмина справляется со всеми тестами очень хорошо, мы идём в ровном продуктивном темпе. Между тестами разговариваем. И я узнаю много о ней: что в садике есть две подружки, что она любит борщ и мороженое, что скучает по кошке, которая умерла полгода назад, что любит рисовать и лепить из пластилина. Все ровно и спокойно. Ничто не настораживает.
И тут мне приходит идея дать ещё один проективный тест - "Рисунок семьи животных". Он не входит в рекомендованную батарею. Просто я почувствовала, что именно это сделать нужно.
...И я протягиваю ей лист бумаги и простой карандаш: "Нарисуй, пожалуйста, семью животных". Ясмина кивает, берёт карандаш, и на несколько секунд замирает. И в этой паузе, впервые за весь час, я чувствую, что что-то меняется. Она не начинает рисовать сразу, а смотрит на лист так, будто решает что-то очень важное.
Потом она начинает рисовать. Сначала контуры мамы и папы - крупные, уверенные, даже с улыбками. Рядом себя,, немного меньше, но та же широкая улыбка на лице. Всё ровно. Всё правильно. Всё как на картинке из учебника. Я смотрю на её руку, которая двигается быстро и уверенно, и вдруг замечаю: она рисует дополнительную фигуру слева в углу, совсем маленькую, отдаленно напоминающую человека. Почти без формы. Как в мешке - странное пятно, которое выбивается из общего контекста рисунка.
Ясмина поднимает на меня глаза, и впервые её широкая улыбка исчезает.
Это тень - говорит она спокойно, почти буднично.
Чья тень? - уточняю я, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Она смотрит на свой рисунок, потом на меня, потом снова на рисунок. И вдруг начинает закрашивать это пятно чёрным, с сильным нажимом, почти яростно.
"Того, кого не было" - тихо отвечает она. "Но я её больше не вижу. Она умерла".
И я смотрю на лист, на этот отпечаток чёрной краски, и понимаю, что мы только что вошли в самую важную тему, туда, где даже слова подбираются с трудом.
Ясмина, конечно, пошла в свою гимназию. И все у нее успешно. Откуда я это знаю? Знаю я это оттого, что после той диагностики, мы около полутора лет работали с Ясей и ее семьей - вместе проживали перинатальную потерю.
Называли, признавали, давали место ребёнку, который был рожден преждевременно и умер. Без имени, права на воспоминания и горевание.
2 минуты
19 августа