121 подписчик
Ролан Барт, или как мы научились читать заново
Помню, как несколько лет назад, листая парижский журнал, я наткнулся на статью, где некий критик сокрушался, что студенты разучились читать классиков, потому что их испортил Ролан Барт, объявивший автора мёртвым. Тон статьи был тот самый, который появляется всякий раз, когда люди, уверенные, что знают правильный способ чтения, берутся судить о теории, которую не открывали: смесь возмущения и сожаления, будто речь идёт не о семиотике, а о порче нравов. Но если бы этот критик открыл «Мифологии», он бы увидел, что Барт вовсе не призывал сжечь книги; он лишь показал, что мы живём среди слов о вещах, а не среди самих вещей — и в этом уже кроется целая история европейской культуры.
Возьмём фотографию солдата, отдающего честь флагу. На первый взгляд, это просто фиксация события: солдат, флаг, поза. Но Барт утверждает, что такой образ несёт не информацию, а целый комплекс смыслов, который он называет мифом, и этот миф выдаёт за естественное то, что на деле есть продукт истории. «Миф — это слово, избранное историей», — пишет он, добавляя, что миф не может возникнуть из «природы» вещей. Это звучит почти как наблюдение средневекового схоласта о том, что имя вещи не совпадает с самой вещью: в одном случае мы видим жест, в другом — смысл, который общество научилось вкладывать в этот жест.
Чтобы понять, в чём тут подвох, попробуем переформулировать проблему. Когда мы говорим «я вижу фотографию», мы на самом деле говорим «я читаю фотографию», и чтение это происходит на нескольких уровнях сразу. Возьмём пример попроще: улыбающийся министр. Мы думаем, что он добрый, а не что его так научили держаться перед камерой; покупаем «Ситроен DS-19» не за металл, а за обещание прогресса и изящества. Точно так же, читая «Мадам Бовари», мы можем видеть историю провинциальной женщины, а можем — критику буржуазного языка, который сам по себе становится главным героем. Барт как раз и показывает, что текст — это не сообщение, которое автор зашифровал, а читатель расшифровал; это «многомерное пространство, где различные виды письма смешиваются и сталкиваются».
Не только Барт, но и вся история письма подталкивает нас к этому выводу. Если мы сравним, как читали в XVII веке и как читают сегодня, станет ясно, что акт чтения всегда был социальным: тогда читали вслух, в кругу, с комментариями и отсылками, и смысл рождался в разговоре; сейчас мы читаем про себя, но всё равно приносим с собой багаж ожиданий, привычек, шаблонов. Даже сама идея «правильного» чтения — это тоже культурный миф. И когда Диоталлеви, мой покойный коллега по «Гарамону», не мог смириться с тем, что если автор мёртв, то читать нечего, он защищал не столько автора, сколько привычную модель чтения, где за каждым словом стоит воля создателя. Но Барт видел в этом освобождении шанс: «Рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора», — и снимал с читателя груз поиска единственного толкования.
В «Удовольствии от текста» Барт различает plaisir — комфортное чтение, которое подтверждает наши ожидания, и jouissance — чтение, которое ломает шаблоны и проникает под кожу. «Удовольствие от текста — это момент, когда моё тело начинает следовать своим собственным мыслям; ведь у моего тела отнюдь не те же мысли, что и у меня», — пишет он. Это объясняет, почему некоторые книги мы не можем отложить до утра: они захватывают целиком, как случалось со мной, когда я впервые читал «Войну и мир». Тогда я не столько следил за сюжетом, сколько чувствовал, как текст перестраивает моё восприятие времени: длинные описания, паузы, повторы — всё это заставляло меня иначе ощущать течение дней.
А в «Camera Lucida» Барт говорит о фотографии, различая studium — культурный интерес, который мы приносим к снимку, и punctum — ту самую деталь, которая вдруг «ранит», выходит из кадра и устанавливает интимную связь. «Он, как стрела, вылетает со сцены и пронзает меня», — говорит Барт. Я вспоминаю, как однажды, листая альбом, наткнулся на фотографию незнакомой женщины: её взгляд, тень на щеке, едва заметный наклон головы заставили меня остановиться. Это был punctum...
3 минуты
29 июня