17 подписчиков
Отец не всегда говорил всё прямо, но когда начинал говорить — монологи могли быть длинные. Очень длинные. И я его слушал "развесив уши".
Хотя, как видно, я и сам не прочь поговорить.
Но дело не в длине речи. Длинная речь сама по себе не проблема. Проблема в другом: есть ли за словами человек. Есть ли там опыт, нерв, прожитая жизнь, внутренняя работа. Или это просто шум, которым человек заполняет пространство.
Отец говорил так, что мне хотелось слушать.
Он мог рассказывать про людей, про отношения, про жизнь. И многое из этого осталось во мне не как готовые тезисы, а как интонация. Как способ смотреть. Как ощущение, что за словами есть человек, который что-то видел, что-то понял, что-то пережил.
Особенно мне запомнилось последнее — уже перед тем, как он исчез из моей жизни и погиб.
Его тогда занесло в эзотерику. Он рассказывал про Елену Блаватскую, про йогу, про вечную жизнь, про какие-то перемещения духов, про тайные знания.
Сейчас я понимаю: мама дорогая, какая же это чушь.
Эксплуатация человеческого страха, запудривание мозгов, словоблудие мутного вида. Чудовищная смесь гордыни, тумана и духовного мошенничества. Будто заходишь в психиатрическую больницу, а там профессор сошёл с ума и очень умно рассказывает тебе про духов, астралы и тайные планы мироздания.
Но тогда это звучало иначе.
Тогда это было запретное знание. Тайное знание. Что-то не из советской скучной плоскости, а будто из другого мира. Он говорил хорошо. Умно. Убедительно. Красиво.
И я слушал искренне. Ничего не понял, но был впечатлён.
Настолько, что потом пошёл в училищную библиотеку, нашёл материалы и написал реферат по Елене Блаватской.
Вот так это работает.
Не потому, что Блаватская была права. Не потому, что отец нёс истину. Чушь остаётся чушью. Муть остаётся мутью. Но человеческая речь — это не только содержание. Это ещё энергия, внимание, доверие, связь.
Отец говорил так, что я хотел идти за его мыслью.
Даже если сама мысль потом оказалась гнилой, туманной и отвратительной.
И вот это для меня важное различие.
Можно ошибаться — но быть живым.
Можно заблуждаться — но говорить так, что ребёнок идёт в библиотеку и начинает копать.
Можно сказать человеку не истину, а направление движения. Не дать готовый ответ, а заразить самим желанием понимать.
Наверное, поэтому я так много запомнил.
Не факты. Не выводы. Не систему взглядов.
А саму возможность разговора.
Отец много говорил. Я его слушал. И мне это было важно.
Может быть, поэтому мне теперь так важно понять: я в кого?
Если я говорю долго — это просто болтовня?
Или это всё-таки попытка передать что-то живое: боль, мысль, опыт, любовь, тревогу, понимание?
2 минуты
23 июня