765 подписчиков
(рассказывает Шаман)
...Выбираем позицию на окраине Константиновка. Грязь тут особая. Она не просто садится на сапоги и берцы, она въедается в поры, в душу, кажется, даже в мысли.
Зашли в село — названия и не упомнишь, их десятки таких, затерянных в зеленке, с выбитыми окнами и заросшими огородами. Тишина такая, что слышно, как кузнечики надрываются, будто и нет никакой канонады за лесополками.
— Командир, глянь, — Дым кивнул на полуразрушенный забор.
Оттуда, как воробьи, тихо и осторожно, высунули носы мелкие. Лет по восемь-десять, не больше. Двое пацанов, стриженных под ноль, чтоб вшей, видно, не нахватались, и две девчонки в застиранных платьицах, которые когда-то, в прошлой жизни, были то ли белыми, то ли розовыми.
Присаживаемся на корточки. Броники тяжелые, колени хрустят — старость не радость в мои-то "за пятьдесят".
— Эй, партизаны! — зову их. — Выходи строиться.
Вышли. Босые ноги, пятки черные, как деготь. Но самое страшное - глаза. Не должно быть у малышни в глазах знания, как звучит «выход» и куда падает «прилет». Тогда это неправильные глаза. Но понимания в них больше, чем у иного штабного.
Полезли по "сидорам". Мила достала пачку печенья — обычное такое, из сухпайка. У ребят нашелся сок. Маленькие такие коробочки с трубочками. Такие в мирной жизни я дочкам в школу покупал.
— Держи, — Мила протягивает пачку самому мелкому.
Тот замер. Ручонку тянет, она дрожит, и схватить хочется. Взял. За ним остальные. И вот картина: торчат на поваленном бревне пять детских головенок. Сопят, только слышно, как целлофан шуршит.
Самое важное дело за день — попасть трубочкой в эту чертову дырочку в коробке. У Мухи, пулеметчика нашего, руки как клещи, он привык ленту забивать, а тут — такое. Психует, пыхтит, но попадает. А в глазах и по щекам - море.
Они это печенье ели так, что в горле комок встал, поперек всякого устава. Не жадно, нет. А как-то... торжественно. Крошки с ладошек грязных слизывали. А сок — ну, это вообще нектар богов. Девочка, мелкая такая, с косичкой крысиным хвостиком, смотрит на Виски и говорит:
— А ЭТО из настоящих яблок?
— Из самых настоящих, родная - в Валерке просыпается то ли отец, то ли учитель.
Когда с едой было покончено, пацанва нас облепила со всех сторон. Мила гладила по головке девчонку и вытирала салфетками грязное личико. Муха, наш робот, обвешанный железом, разбирался с мальчишками.
— Дядь, а он тяжелый? — пацан пальчиком касается ствола "калаша".
— Тяжелый, братишка.
— А можно потрогать?
И вот они уже все висят на нас. Кто-то ремешок теребит, кто-то броник трогает, кто-то интересуется, зачем столько подсумков. Мальчишка постарше рассматривает "Печенег", щурится:
— Когда вырасту, у меня такой же будет.
И от слов этих выть хочется, и рвать всех и вся. А в голове одно: «Не дай Бог, пацан, чтобы у тебя потом такой же был. Разве что на "срочке". Пусть лучше у тебя в руках будет гитара, или штурвал самолета, или хотя бы диплом инженера. Только не этот кусок стреляющей стали».
Смотрю на их светлые макушки среди наших грязных «комков» и думаю. Скоро же первое июня. День защиты детей. Праздник, блин. Шарики должны быть, мороженое, аттракционы, от которых тошнит, и вредная сладкая вата. А у этой малышни только мы, разбитая улица и печенье из сухпая.
Защищаем мы их, это верно. Но самая главная защита — чтобы ребенок никогда не знал, чем «Град» отличается от «Химаря». Чтобы никогда не умел по звуку определять калибр.
— Ну всё, бойцы, — я поднялся, поправляя автомат. — Нам пора. Ведите себя тихо, на улицу не вылазьте, мамок слушайтесь.
Мы уходили, а они стояли и махали нам вслед маленькими ладошками, перепачканными яблочным соком.
...Знаешь, на войне много чего видишь. Крови много, грязи еще больше. Но по-настоящему страшно не под обстрелом. По-настоящему страшно, когда понимаешь: эти дети привыкли к войне.
А они не должны. Ни один ребенок в мире не должен знать, как пахнет порох и как дрожит земля от разрывов…
3 минуты
13 июня
143 читали