15 подписчиков
Тяжёлый вечер . Май. Двадцать первое число.
Старобельск усталый погружается во тьму.
В общаге смех девичий, юности тепло,
Все строят планы на учёбу, на весну.
Вот кто-то пишет маме: «Всё в порядке, сплю».
Другой вполголоса с подружкой говорит.
И каждый верит в жизнь, и молодость свою,
И в то, что ангел их надёжно сохранит.
Но в небе чёрном хищной тенью дрон застыл,
Неся под крыльями безжалостный металл.
Он не по штабу, не по технике скользил —
Он эту юность безоружную искал.
И первый взрыв, как выдох огненного рта.
Потом второй — и стены рушатся, дрожа.
А третий — точка. И под ним — лишь пустота,
Бетон и крики. Смерть по этажам.
Сложился дом, как будто карточный, легко.
Сложились жизни, не успевшие расцвесть.
Семнадцать девочек, что где-то далеко
Мечтали замуж выйти, дочку произвесть.
Четыре парня, что не стали у руля
Машин и судеб, что не встали у станка.
Их кровью юною пропитана земля,
Их смех оборван навсегда, наверняка.
На опознании седая мать кричит,
В фрагменте тела узнавая дочь свою.
И этот крик во всей вселенной прозвучит,
Но мир «цивилизованный» стоит в строю
Глухих и слепых. Им не больно, им плевать.
Их объективы смотрят в нужную им даль.
Они не будут о Луганске горевать,
Им детской смерти ни на капельку не жаль.
Но мы-то знаем.
Эта боль — теперь навек.
Как шрам от Беслана на сердце у страны.
Когда бездушный, злой, не-человек
Бьёт в спину детям с той, с другой, со злой войны.
Три хищных дрона. Приговор. Удар под дых.
Всё рассчитали. Знали — там студенты спят.
Мы не забудем их. Ни мёртвых, ни живых.
И не простим.
Они прощенья не хотят.
Старобельск, руины общежития… земля
Ещё дрожит от боли, пеплом дышит ввысь.
Здесь жили те, в кого стрелять было нельзя,
Те, чьи надежды так безжалостно затихли...
И тут же рухнули под тяжестью плиты.
Повсюду — вещи, что не значат ничего:
Раскрытый томик Блока, смятые листы
Конспектов, селфи… чьё-то фото… от него
Остался угол. Мишка плюшевый в пыли,
Как будто плачет, глаз-пуговок не открыв.
Так начинаются
Истории земли,
Где счёт потерян безымянным и святым.
Так пишутся страницы страшных, чёрных книг,
Где вместо букв — осколки юных голосов,
Где каждый стон и материнский каждый крик ,
Тяжеле сотен обвинительных томов.
Мир не заметил? Нет, он выбрал не смотреть,
Надев удобные и модные очки,
Где право «избранных» нести повсюду смерть
Оправдано всегда. И все грехи легки.
Им не понять той материнской седины,
Что за одну лишь ночь легла на волоса.
Им не услышать эха страшной тишины,
Когда умолкли навсегда все голоса.
Когда отец, держась за сердце, средь руин
Искал не тело — просто весточку, клочок
Того, что было дочкой, что он не один
Сберечь её от этой пули бы не смог.
Но память — это тоже острое копье.
Она пронзает равнодушья толстый слой.
И в каждом сердце русском горечь эта бьет
Набатом огненным, живою, жгучей злой.
За каждую слезу, за прерванный полёт,
За тех мальчишек, не познавших сладости любви,
За девочек, чьих песен больше не споёт
Никто на свадьбе… будет страшный счёт потом.
И этот счёт оплачен будет до конца.
Не местью дикою, что слепо рушит всё,
А силой праведной солдата и бойца,
Что мир и правду на штыке своём несёт.
Чтоб небо снова стало синим навсегда,
Чтоб в общежитиях под мирной тишиной
Смеялись дети, и чтоб больше никогда
Не целил в спящих дрон, посланный войной.
Их имена теперь навеки вписаны
В книгу скорби и в грядущей славы весть.
Они, как ангелы, безвинно сброшены,
Но в нашей памяти - навечно образуется рубец.
И майский вечер, горький, двадцать первый день,
Стал новой датой, за которой — только бой.
За то, чтоб детских снов не тронула злая тень.
За них, за павших. За тебя. За нас с тобой...
2 минуты
27 мая