762 подписчика
Есть книги, которые ложатся на душу, как прохладная ладонь. А есть те, что оставляют после себя тягостное недоумение. Случилось так, что на моем столе рядом оказались «Городок» Шарлотты Бронте и тургеневская «Несчастная» — две повести, рожденные практически в одну эпоху, в середине XIX века.
Читая Тургенева испытываешь поначалу, как и предписано, — жалость.
Девушка с темными глазами и тем самым трагическим изломом бровей, которому посвящены лучшие страницы русской прозы. Но чем дальше идешь, тем больше недоумеваешь - этот ее талант страдать, похоже, единственное, чем она занята в жизни. Обеспеченное содержание, образование, наконец, пенсия — воспринимается ею не как чья-то забота, пусть и неуклюжая, а как очередное оскорбление. В ее мире благодарность невозможна в принципе: ведь поблагодарить — значит признать, что тебе что-то дали. А этого ее гордыня вынести не может.
Ничем, кроме страданий она не занята, ничем не полезна ни себе, ни окружающим, она ждёт. Чего? Вернее кого?
Спасителя!
Желательно молодого, пригожего собой и способного обеспечить. Ни малейших попыток уйти из ненавистного дома, от презираемых людей, - только искаженное страданием лицо и сонаты Бетховена...
Да и не могу я представить себе её любящей женой, заботливой матерью. Там же нет места драме, пафосу.
Чтобы сохранить подобие достоинства, ей нужно непрерывно быть несчастной. Счастье ее уничтожит — снимет с красивого пьедестала.
И вот с этим послевкусием закрываешь книгу и открываешь другую. Впускаешь в комнату сырой, туманный воздух бельгийского городка и знакомишься с Люси Сноу. Она — вовсе не тот солнечный антипод, которого можно было бы выставить против Сусанны как образец здоровья и силы. Нет. Люси тоже знает, что такое потеря, одиночество, сиротство.
Разница — в том, что она делает со своей болью.
Сирота без средств, в чужой стране, среди чужого языка и чужой веры. У нее нет ни пенсии, ни покровителей, ни романтического ореола. Она идет работать , терпит унижения, и в этом ежедневном скромном и настойчивом труде обретает то, что недоступно Сусанне, - себя и свое достоинство. И при этом — ни одного жеста, требующего от мира сочувствия. Это не поза. Это одиночество, у которого нет зрителей.
Тургеневская Сусанна умирает. Умирает красиво-от разрыва сердца. Умирает назло -оставив предварительно дневник с перечислением всех своих обид и претензий к миру, сохранив на лице упрёк : "Он не пришёл.." .
Люси остаётся жить. Хотя финал романа открыт, - . возможно, корабль с её любимым вернется. Возможно — нет. Она не получает гарантированного счастья в обмен на свою стойкость. Но и без него она
остается собой. Ее «я» не зависит от того, дали ей в финале награду или нет.
И вот две эти фигуры стоят рядом. Обе страдают. Обе одиноки. Обе имеют все основания для обиды на мир. Но одна превращает свою жизнь в памятник собственному несчастностью, в храм, где она одновременно и жрица, и единственное божество.
А другая молча идет работать, читать, думать, ошибаться, любить — и нести свою боль так, чтобы она не отравляла все вокруг.
Конечно, дело в разнице культур: русский фатализм против протестантской этики, созерцание против действия. Но дело ещё и в том, кому ты отдаешь авторство своей жизни. Сусанна отдала его обстоятельствам, отчиму, происхождению, року — кому угодно, только не себе. И в этом есть несомненное удобство: за провал жизни не отвечает никто, кроме «несчастной судьбы». Жизнь с Сусанной "случается". Она как будто не имеет к ней никакого отношения.
Люси же это авторство забрала себе — со всеми его тяготами, со всей его непосильностью. Никто не виноват в том, что она одна в чужой стране. Значит, нужно как-то жить дальше. Никто не виноват в том, что она бедная. Значит, надо заработать. Никто не должен ее спасать. Значит, спасать себя придется самой .
Можно прожить жизнь, превратив свою травму в самое ценное свое достояние, в фамильную драгоценность, которую страшно потерять, потому что без нее ты — никто. А можно носить ту же самую травму внутри, никогда от нее не избавляясь, не делая вид, что ее нет, — но не позволять ей говорить
3 минуты
3 дня назад