1985 подписчиков
В пустом зале музея наши взгляды случайно встретились…
…и я понял: контент-план придется менять.
Старые подписчики знают, насколько Алексей меркантилен и расчетлив. Ни строчки в простоте он не пишет; все посты содержат скрытую (или не очень) рекламу его же курсов, а темы подбираются по заранее продуманной схеме.
И, исходя из схемы, малоизвестного художника Бартеля Бехама я касаться не должен. Да, он представитель Северного Возрождения, но даже в своем исчерпывающем цикле лекций я о нем не рассказываю, и перекинуть мостик от картины к Клубу ценителей искусства проблематично. Да и на большой охват рассчитывать не стоит; охваты дают боттичеллевские златовласки, а не суровые негоцианты из Нюренберга. Так что, с какой стороны ни взгляни, пост этот не должен был увидеть свет.
Но…
Но иногда хочется просто поговорить о том, что тронуло. А живший пять веков тому назад вольный горожанин Ганс Урмиллер тронул меня.
Именно тронул, а не заинтересовал. Искусствовед и историк Алексей об этом человеке не знает ровным счетом ничего. Поэтому, на равных с «обычными» посетителями, я просто всматриваюсь в его лицо в попытке уловить: не родственная ли это душа?
Всмотритесь и вы вместе со мной.
Вознесенный Фортуной, он не заносился. О жизненных успехах говорит лишь дорогая меховая опушка шляпы и воротника; но никаких золотых колец, никаких драгоценных брошек.
Он во всем знал меру и держался золотой середины. Впрочем, давалось ему это без труда, ибо сам характер его был уравновешен: в уверенно очерченном подбородке — сила, но мягкая линия губ сглаживает ее, не давая перейти в жестокость.
Кубок жизни он осушил уже до половины; осушил, но не расплескал бездумно. Во взгляде, устремленном в будущее, — опытность и заработанная мудрость. И решимость. И собранность. Но нет в нем надежды, нет упования. Слишком он умен, чтобы быть оптимистом.
Впрочем, в те времена даже беспросветная глупость вряд ли спасала от тревоги. Думаете, это мы живем в эпоху возрастающей нестабильности? Европеец шестнадцатого века рассмеялся бы нам в лицо. Вдумайтесь только, сколько возможностей было у бережливого, всю жизнь расчетливо строившего благосостояние негоцианта все потерять в один момент!
Оказаться объектом очередной дрязги короля Франции и герцога Бургундии, или стать разменной монетой в играх Габсбургов, или демократично получить крестьянским цепом по голове во время очередного восстания…
И наш Ганс, умный Ганс, опытный Ганс, много повидавший Ганс, это понимает. И в будущее смотрит трезво, но без страха. «Я здесь, я жду, я готов; я сделаю, что в моих силах, и да укрепит меня Бог», — говорят его глаза, говорит собранное лицо, говорят поджатые губы. И только руки не вторят. Руки, которым хочется обнять, и прижать, и защитить. Но объятие это выходит сдержанным, как бы придушенным в зародыше. Руки, не боявшиеся труда и не сробеющие, если будет нужно, перед оружием, не решаются на ласку. Понимаете, почему?
Потому что нельзя проявлять слабость перед тем, кто может причинить вред, и нельзя подавать излишнюю надежду тому, кого от вреда хочешь защитить…
Итак, человек, готовый бороться за будущее своего ребенка, но при этом — в полном сознании собственной ограниченности, собственного бессилия…
Да, нам было бы о чем поговорить. Потому что мы оба знаем, ради чего стоит жить, даже когда жить не хочется.
P.S.: это – краткое содержание одно из лекций цикла «Чему учат великие художники». Если откликнулось, то читайте полный список лекций здесь: art-lecture-club.ru/...apr
2 минуты
22 апреля