36 подписчиков
Отец Демагогий сидел на кухне один. В храме закончилась вечернее богослужение, матушка ушла к подружкам, и он остался наедине с миской оливье. Точнее — с глубокими экзистенциальными вопросами, которые почему-то обретали форму псевдофранцузского салата.
— Господи, — вздохнул батюшка, втыкая ложку в салат. — Одинадцать лет служу. Одинадцать лет, Господи. А чувствую себя… горошиной.
Он задумчиво выудил зеленую горошину и поднес к глазам.
— Вот я. Круглый. Вроде бы при деле. Лежу среди майонеза жизни. А толку? Всё качусь куда-то, а духовного роста — ноль. Горошина и есть горошина. Ни тебе корнеплодом стать, ни белком животным. Так, балласт.
Отец Демагогий отправил горошину в рот и потянулся за кубиком вареной колбасы.
— Колбаса. Вот это я понимаю — образ моего преображения. Был цельным куском мяса, а стал мелким, угловатым, вареным, безликим. Всё как у фарисеев: постился, молился, а пришел к тому, что духовного роста ноль. Раньше кусок колбасы съешь — счастье. А теперь… майонезом отдает.
Он вздохнул и переместил внимание на картошку.
— Картофелина. Вот тут есть над чем подумать. Был клубнем, лежал в земле темной, пророс сквозь тьму — и на тебе: вареный, мягкий, доступный. Символ смирения. Но! — батюшка поднял ложку к потолку. — Но она же и разварилась, Господи. В ней нет твердости. Нет стержня. Вот я такой же: разварился в своей рутине. Ни тебе чуда, ни тебе пасхальной радости. Просто углевод на ложке.
Морковку он сравнил с ревностью о Боге — яркая вначале, а после варки такая же мягкая и равнодушная. Лук — со слезами покаяния, которые давно высохли. А майонез… майонез оказался сложнее всего.
— Майонез — это моя любовь, — решил отец Демагогий. — Ласковая, добрая, чистая, все покрывает. Вроде и чистая, и всепрощающая, а на поверку — эмульсия из масла и желтков. И меня, грешного, в этом майонезе не видно. Ни горошины, ни кубика. Одна общая размазанная масса.
Он зачерпнул полную ложку, поднес ко рту и замер.
— Вокруг ликование пасхальное. А у меня в душе — оливье. И не первое блюдо, и не второе. И даже не компот. Ни то ни се. Память о празднике, но без праздника. Форма без содержания. Где же радость, Господи?
И тут ложка звякнула о дно миски. Миска была пуста.
Отец Демагогий посмотрел в пустоту, потом на живот, потом в зеркало.
— Эх, — сказал он. — Съел проблему. А радости так и не понял. Видно, надо вторую миску брать. Или… — он замер на секунду, — или в том-то и радость, что я сейчас встану, вымою посуду, уберу дома, вытру пыль. Без оливье. Без сравнений. Без рефлексии.
Он вздохнул, перекрестился и всё-таки полез в холодильник за второй миской.
— Прости, Господи. Слабое я создание. Но оливье — потрясающе вкусное. Аминь.
2 минуты
16 апреля