Ты когда-нибудь ловил себя на мысли, что самое страшное кино — не то, где льются вёдра крови, а то, где ржавый омар в жестянке держит на себе два гениальных рассказа? Где доктор Фройдштейн, обитатель подвала на краю кладбища, в свои полтораста лет лопочет как ребёнок — и от этого мурашки по спине бегут гуще, чем от любого зомби-хоррора. Это текст-лабиринт. Текст-капкан. Он ведёт тебя через послевоенный Львов, бунинскую «Деревню», восточногерманские «Замерзшие молнии» и нуары с Владимиром Самойловым — и в каждом повороте подкидывает деталь, от которой мир съезжает в сторону.