386 подписчиков
Проглотил роман Гайто Газданова «Вечер у Клэр». И как писатель с таким великолепным чувством русского языка и музыкальным стилем мог столь долго просачиваться мимо меня?
Поток воспоминаний главного героя по имени Николай Соседов. Но невозможно отделить героя от самого автора. Во многом Гайто о себе и пишет. Так сказать, автобиографичность. Или полуавтобиографичность — стоит прикоснуться, и боль возвращается.
***
В начале романа много французского. Почти как у Толстого в «Войне и мире». Впрочем, может, чуток поменьше, но «францицизмы» рассеяны столь часто, что постоянно спотыкаешься, как конь под Чудо-юдо на Калиновом мосту перед боем из русской народной сказки
«Иван — крестьянский сын и чудо-юдо».
На ум лезут Чехов и Грибоедов. Чехов с этой его фразой: «Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном». Грибоедов этой: «Господствует ещё смешенье языков: / Французского с нижегородским?»
Но нет! Тут другое. Или, как говорится, «это другое». Герой во Франции встречается с объектом своей давней любви (или вожделения) Клэр. Она, понятное дело, француженка. И тут-то вспоминательный поток и начинается. В общем, словно поток сознания… вернее, поток воспоминаний без привязки к временной последовательности событий. Будто фрагменты и чистые мемуары (пусть образные и метафоричные) .
***
…Газданов и Марк Алданов — совершенно разные писатели (разве что оба эмигранты). Газданов — модернист с субъективным началом и текучестью сознания в творчестве. Алданов (этот мимо меня не смог проскочить) — рациональный реконструктор прошлого (когда-то я прочитал его трилогию о периоде первой мировой, революции и эмиграции «Ключ», «Бегство» и «Пещера» — подарок сокурсника Миши Гундарина). Но почему тексты Газданова так настойчиво, пусть и смутными аллюзиями, отсылают меня к текстам Алданова? Осмыслю (если получится).
***
Вот из Газданова: «В тот вечер мне казалось более очевидно, чем всегда, что никакими усилиями я не могу вдруг охватить и почувствовать ту бесконечную последовательность мыслей, впечатлений и ощущений, совокупность которых возникает в моей памяти как ряд теней, отраженных в смутном и жидком зеркале позднего воображения. Самым прекрасным, самым пронзительным чувствам, которые я когда-либо испытывал, я обязан был музыке; но ее волшебное и мгновенное существование есть лишь то, к чему я бесплодно стремлюсь, – и жить так я не могу. Очень часто в концерте я внезапно начинал понимать то, что до тех пор казалось мне неуловимым; музыка вдруг пробуждала во мне такие странные физические ощущения, к которым я считал себя неспособным, но с последними замиравшими звуками оркестра эти ощущения исчезали, и я опять оставался в неизвестности и неуверенности, мне часто присущими…»
Или:
«…А когда мои глаза уставали, я закрывал их, и перед моим взглядом как бы захлопывалась дверь; и вот из темноты и глубины рождался подземный шум, которому я внимал, не видя его, не понимая его смысла, стараясь постигнуть и запомнить его. Я слышал в нем и шорох песка, и гул трясущейся земли, и плачущий, ныряющий звук чьего-то стремительного полета, и мотивы гармоник и шарманки; и, наконец, ясно доходил до меня голос хромого солдата:
Горел-шумел пожар московский…»
***
В вот из Алданова: «Странно: жизнь, которая еще вчера казалась прочной, как скала, рассыпалась в прах за какие-нибудь несколько недель. И самое страшное — это не физическая опасность, а то, что внутри людей погасло что-то важное. На место чести, ума и совести пришли страх, подозрительность и инстинкт самосохранения. Мы все — беглецы, но от себя убежать невозможно.»
Или:
«В сущности, мы все живем в пещере. И не только мы, эмигранты, а весь этот мнимый европейский прогресс. Придет время — и начнется новая, еще более страшная ночь. История смеется над нашими попытками обустроить уют. Весь мир — это пещера, в которой люди сидят вокруг маленького костра, в то время как снаружи бушует тьма и холод…»
***
Понимание того времени и места (не Франции, а России) из текстов Газданова становится ярче четче — все «режут» всех. Почти так же, как понимание времени Сталина четче очерчивается в моей сего
3 минуты
10 апреля