36 подписчиков
Отец Демагогий был священником до мозга костей, а точнее — до самого кончика кадила, которое он сжимал в руках крепче, чем посох. Служил он в небольшом городском приходе, и главной его скорбью в Великом посту была даже не необходимость есть постные щи без сметаны, а вопиющая, просто катастрофическая нехватка Родительских суббот в Великий пост.
— Ну как же так? — сокрушался батюшка, заваривая себе бледный чай. — В году — уйма суббот, а как наступает самое время сугубой молитвы, время покаяния и памяти о бренности бытия, так этих суббот — раз-два и обчелся? Это же нонсенс! Усопшие, небось, тоже хотят внимания, а мы тут о душе думаем!
Мысль эта засела в его голове крепче субару, давеча засевшего на дороге перед дальним селом. И, не в силах терпеть такую несправедливость к почившим, отец Демагогий принял волевое решение: если церковный календарь скупится на дни поминовения, он восполнит этот пробел личным усердием.
— Буду служить панихиды каждый день! — объявил он своей матушке, которая в этот момент чистила картошку. — Каждое утро, перед литургией или после — неважно! Главное, чтобы усопшие чувствовали нашу заботу. В пост они особенно нуждаются в молитвенной поддержке.
Матушка только вздохнула. Она знала: если батюшка вбил себе что-то в голову, это прочнее, чем его десятилетний подрясник.
И понеслось. Каждый день, ровно в восемь утра, отец Демагогий облачался в траурную фелонь, выходил на солею и начинал: «Яко по суху пешешествовааал...» Пел он басом, густым, как кутья с медом, и с таким выражением, словно хоронил всех святых сразу.
— Батюшка, а может, хватит? — робко спросил алтарник Димитрий на пятнадцатый день поста. — Сегодня же просто вторник. Никто не умер.
— Молчи, отрок! — гремел отец Демагогий. — Мы молимся за всех от века усопших православных христиан! Им сейчас там тяжело, понимать надо! А ты — «вторник». Вторник — тоже день памяти, просто люди забыли!
На третьей неделе матушка заметила, что батюшка осунулся, побледнел и начал разговаривать с кануном, называя его «отче». На четвертой неделе он перепутал «Многая лета» с «Вечной памятью» и спел многолетие бабе Зине на заупокойный мотив, чем ввел в ступор даже привычных ко всему прихожан. Но главное — он стал невыносимо раздражительным. Если кто-то из живых прихожан осмеливался подойти к нему с живой проблемой (одолела страсть, освятить машину, муж запил), батюшка только отмахивался:
— Потом, потом! Видишь, у меня панихида! Тут люди вечные страдают, а ты со своим мужем!
Отец Демагогий был непреклонен. Ему казалось, что где-то там, в мире ином, собирается огромная очередь из праведников, жаждущих его заупокойной ектеньи, и он, как верный пастырь, не мог оставить их без внимания.
И вот однажды ночью, после очередной панихиды по всем когда-либо жившим рыбакам Мурманской области (батюшка решил, что и их тоже обделили), он рухнул в кровать без задних ног.
Приснился ему странный сон. Будто стоит он в каком-то темноватом и сыроватом помещении, отдаленно напоминающем притвор храма, но с вывеской «Гомельский Никольский святожелезнодорожный монастырь». И сидит там на табуретке старый-престарый архимандрит в выцветшей рясе с кошкой на коленях, лицо доброе, но очень усталое, как у человека, который сто лет слушает чужие грехи и уже всё про всех понял.
Монах посмотрел на отца Демагогия долгим, пронизывающим взглядом. Посмотрел на его кадило, которое батюшка, даже во сне, сжимал в руке, на его осунувшееся лицо с синяками под глазами и на ладан, сыплющийся из кармана подрясника на пол.
И тихо-тихо, с легким белорусским акцентом, спросил:
— Ты когда собой займешься, грешник?
Отец Демагогий вздрогнул.
— В смысле? — переспросил он, опешив. — Я, собственно, душой занят, усопшими...
— Да вижу я твои усопших, — ещё тише сказал монах. — Ты думаешь, за кого молиться — это самое главное? А ты посмотри, что у тебя внутри творится. Вчера на матушку накричал за то, что котлету детям пожарила? Позавчера алтарнику Димитрию нагрубил? Гордость распирает, что ты такой молитвенник, один на весь приход праведник?
3 минуты
13 марта