36 подписчиков
Отец Демагогий, человек непонятного возраста и комплекции, располагающей к размышлениям, обнаружил пропажу. Мир, привычный и уютный, внезапно превратился в акварельный рисунок, где все предметы утратили четкие границы. Очки, верные спутники его пастырского и читательского труда, исчезли.
— Господи, Иисусе Христе, помилуй мя, грешнаго... — пробормотал батюшка, шаря рукой по письменному столу, где стопка книг высилась, словно неприступные утесы. Рука нащупала корешок, потом подсвечник, потом чашку с остывшим чаем. Очков не было.
Супруга, матушка Анна, уехала на рынок закупаться к постному ужину, так что помощи ждать было неоткуда. Отец Демагогий, подслеповато щурясь, побрел в гостиную. Тень от торшера напоминала дракона, а любимая кошка Чупокабра, развалившаяся на диване, казалась пятнистым монстром неясной природы.
— Чтой-то за напасть? — вздохнул священник, садясь в кресло. В голове его, как у человека, привыкшего к чинной последовательности, возникла спасительная мысль: а не прибегнуть ли к молитвенной помощи? Но молитвослов был слишком мелко напечатан, глаза слезились. И тут взгляд его упал на единственную книгу, шрифт которой был крупным и жирным — это был старый Служебник, раскрытый на 50-м псалме. Этот псалом батюшка знал наизусть, но чтобы чтение было чинным, он решил читать именно по книге, водя пальцем по строкам, благо буквы были огромными.
— «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей...» — начал отец Демагогий, истово всматриваясь в расплывчатые строки. Читал он с выражением, с расстановкой, но день был утомительный, после сытного обеда с сытной картошкой, и кресло было глубоким и мягким. Глаза его слипались сами собой. Голос становился все тише, ритм чтения — все ровнее. «Жертва Богу — дух сокрушен... сердце... сокрушенно... и смиренно... Бог не уничижит...» — бормотание перешло в шепот, а шепот — в мерный храп. Книга скользнула на колени, а голова отца Демагогия упала на грудь.
И тут же явились они.
В сером, зыбком мареве сна, прямо перед ним, возникли две фигуры. Они были похожи на мелких чиновников из дореволюционной канцелярии: в потертых сюртуках, с бледными, прыщавыми лицами и хитрющими, бегающими глазками. Только из-под пол сюртуков виднелись не штаны, а мохнатые козлиные ноги, да на головах топорщились маленькие, аккуратные рожки.
— Ну, здравствуй, батюшка, — елейным голоском пропел один, потирая руки. — Спишь? А мы тут, понимаешь, мимо проходили, слышим — читает кто-то. Дай, думаем, заглянем на огонек.
Отец Демагогий во сне отмахнулся было, но рука прошла сквозь беса, как сквозь туман.
— Не трудись, — осклабился второй бес. — Мы сейчас на твоей территории, в сновидениях. Тут наша власть. Мы по делу.
— По какому еще делу? — спросил батюшка, чувствуя, как в душе закрадывается неприятный холодок.
— А по стеклянному, — хитро прищурился первый. — Ты ведь очки ищешь? И для пущей важности псалом читать начал? А читаешь-то неправильно!
— Как это неправильно? Я по Служебнику... — возмутился отец Демагогий.
— Э, нет! — Второй бес, с козлиной бородкой, вытащил откуда-то огромную конторскую книгу. — Мы тут интонационный анализ провели. Ты, батюшка, почитай-ка текст: «Се бо, во беззакониях зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя». Где пауза? Где интонационный всплеск на слове «бо»? Ты его смазал, проглотил! А запятая после «мати моя»? Ты там вообще на одной ноте читаешь! Как же Господь тебе очки укажет, если ты так псалом коверкаешь?
Отец Демагогий опешил:
— Да какая связь между интонацией в псалме и моими очками?
— Обыватель! — фыркнул первый. — Ты думаешь, это магия? Это ж тонкая настройка! Слово Божие — это же вибрация! Ты должен был на слове «беззакониях» взять чуть выше, на «зачат есмь» — сделать драматическое крещендо, тогда бы энергетический посыл достиг Престола, и тебе бы свыше указали: очки на третьей полке шкафа, за киотом. А ты что? «Се бо, се бо»... как семинарист-троечник!
— Я десять лет в священном сане! — взревел отец Демагогий, вскакивая с кресла. Но кресло было зыбким, и он провалился куда-то вниз, в еще более глубокий слой сна.
Продолжение👇
3 минуты
5 марта