Отец Демагогий, выпускник семинарии с отличием, возвращался в родную епархию на перекладных. В его чемодане лежал диплом с пятерками по догматике, эсхатологии и герменевтике, а в голове зрел великий план: стать старцем. — Хватит этой суеты, — бормотал он, глядя на проплывающие за окном автобуса деревни. — Уйду в глушь, буду принимать страждущих, наставлять на путь истинный. Духовные чада, тихие вздохи, банки с вареньем… Красота! Место нашлось быстро: заброшенный домик в деревне Клюквовке, с покосившимся крыльцом и огородом, заросшим лопухами. Отец Демагогий нацепил рясу, поправил жиденькую бородку двадцатитрехлетнего старца и вышел на крыльцо, изображая задумчивого подвижника. И потянулись к нему люди. Сначала робко, по одному, а потом валом. Первой прибежала заплаканная тетя Зина из соседней улицы. — Батюшка, благословите! — заголосила она, падая в ноги. — С зятем беда! Не пьет, не курит, по хозяйству справный, но каждую пятницу в баню с друзьями уходит и до полуночи там шашлыки жарит. А я, значит, внуков нянчи. Грех это или не грех? Как по-вашему, по-старчески? Отец Демагогий нахмурил лоб. Догматика учила его о сущности Божественных энергий, герменевтика — как толковать сложные места из пророка Иезекииля, эсхатология — о судьбах мира и антихристе. Но про зятя с шашлыками там не было ни слова. — Хм... — глубокомысленно изрек он, вспоминая лекции по пастырскому богословию. — А... э... он эти шашлыки... ну... с кем? — С Петровичем и с Васькой-трактористом! — А... э... свинина или баранина? — Свинина, батюшка, свинина! Мы ж не мусульмане какие! Демагогий задумался еще глубже. Свинину в пятницу ж нельзя. а зачем я тогда спросил про то, из чего шашлык? Ну не из огурцов они его жарят. А если с Петровичем — это соблазн или нет? Аль это икономия? Он открыл рот, чтобы выдать мудрость, но понял, что единственная мудрость, которая лезет в голову — это вздохнуть «Господи помилуй!». — Тяжкий вопрос, мать, тяжкий, — уклонился он. — Тут молиться надо, поститься, а я... огород не полот! Видишь, лопухи? Символ души, не очищенной от страстей! Иди с миром, а я пойду лопухи полоть. И сбежал в огород. Следующим явился дядя Коля из местного гаража, мужик основательный, с мозолистыми руками и хитрым прищуром. — Здорово, отче! — козырнул он. — Дело у меня. Теща приехала, а у меня «Нива» старая, карбюратор барахлит. Я ей говорю: «Не влезут все в машину, ты, мать, в автобусе поедешь, а мне семью везти». А она орет, что я ее не уважаю, что она старшая, что без нее никак. И говорит: вот батюшка рассудит. Рассуди, отче: мне тещу брать или «Ниву» чинить? Отец Демагогий закатил глаза к небу, лихорадочно перебирая в памяти герменевтические принципы. Было что-то про Авраама и Сарру, про то, как он изгонял Агарь, но про тещу и карбюратор — ни строчки. Эсхатология сулила конец света, но для дяди Коли он наступит явно раньше, если он тещу не возьмет. — Видишь ли, чадо... — начал Демагогий, косясь на свой «Запорожец», который он купил за три копейки и который чинить было не надо, потому что он не ездил. — Тут надо различать энергии... э-э-э... тещины и энергии автомобильные. Это сложно. Очень сложно. Мне бы самому с машиной разобраться... Вон карбюратор, понимаешь... Символ житейской суеты! Пойду-ка я его покручу. И нырнул под капот «Запорожца», делая вид, что сосредоточенно изучает что-то в моторе, хотя мотора там практически не было. Вечером пришла молодежь. Паренек лет двадцати, весь в прыщах, и девушка с огромным бантом. — Батюшка, беда! — затараторил паренек. — Мы с Люсей любим друг друга, а родители против, говорят, молодые еще, учиться надо. Как нам быть? Может, тайно расписаться? А если расписаться, то это уже не грех? А если мы просто жить будем, как брат и сестра и только целоваться, а потом распишемся? Это же грех? Или если по любви, то не грех? Отец Демагогий схватился за голову. Нравственное богословие! Оно учила его о таинстве брака как о единении Христа и Церкви! Но про Люсю с бантом и про то, можно ли «просто жить, пока родители не очухаются», там не было ровным счетом ничего. — Дети мои...