36 подписчиков
За окном дул легкий февральский ветерок, обмораживая щечки прохожих на своем пути. Впрочем, по календарю это считалось предвестием весны, а значит Великий Пост стоял на пороге. Отец Демагогий, известный в округе своей дотошностью, сидел на кухне, вооружившись очками в роговой оправе и лупой. Перед ним, словно поле боя, была расстелена скатерть, уставленная рядами ярких упаковок печенья.
— Ну-с, голубушка, — обращался батюшка к пачке «Юбилейного», — давайте поглядим, что вы там скрываете за своей нарядной обложкой с румяными детьми.
Скрупулезно, буква по букве, он водил пальцем по составу. Масло сливочное… Зачеркивает мысленно. Меланж… Стоп. Это что за зверь? Заглянул в смартфон. Оказывается, яйца. Вздыхает. Благословляет пачку и откладывает в стопку «негодное».
Следующей была пачка с загадочным названием «К чаю с изюмом». Отец Демагогий прищурился. Маргарин. Пальмовое масло. Усилитель вкуса. Грусть его усиливалась пропорционально чтению.
— Господи, — бормотал он, протирая запотевшие стекла, — и что же это делается? В печенье, которое постным называется, сплошная молочная сыворотка да сухое молоко. Куда ни глянь — везде Е-шки да животные жиры.
Он взял коробку с овсяным печеньем, на котором огромными буквами было написано «ПОСТНОЕ!». Перевернул. Глаза его пробежали по составу и остановились на строчке: «Содержит следы молока и яичного порошка».
— Следы! — воскликнул он, воздевая руку к люстре. — Они оставили следы! Как преступники на месте преступления! Мало того, что само печенье — сплошной химический след, так туда еще и молоко с яйцами с преступными умыслами под покровом ночи прокрались!
Битва за чистоту помыслов и желудков была проиграна окончательно и бесповоротно. Гора «негодного» печенья выросла до небес, а в стопке «условно-годного» сиротливо лежала одна-единственная пачка крекеров, в составе которой значились только мука, вода и соль, да и та, судя по вкусу, была техническая.
Отец Демагогий тяжело вздохнул, обвел взглядом кухонный «натюрморт» и, подперев щеку рукой, загрустил. Веки его отяжелели, голова склонилась к плечу, и он провалился в сон прямо за столом, среди руин своих гастрономических надежд.
И приснилась ему Светлая Седмица.
Но не та Светлая Седмица, о которой написано в богослужебных книгах, а какая-то своя, особенная. Солнце светило так, что асфальт плавился, повсюду звучал пасхальный звон, смешанный с ритмичной музыкой из динамиков, и пахло шашлыком.
Отец Демагогий, облаченный в легкую рясу, шел по центральной улице, которая почему-то называлась «Проспект Гастрономической Вседозволенности». Навстречу ему плыли прихожане. Матушка Анна несла на подносе кулич размером с небольшой холодильник, а дьякон Андрей катил перед собой тележку, полную крашеных яиц, и громогласно распевал: «Приидите пиво пием, и колбаски отведаем!».
Вдруг из-за угла выехал грузовик с цистерной, на боку которой было выведено: «Молоко. Бесплатно. Для всех». Народ с радостными криками бросился к нему, подставляя кто кружку, кто ведро, а кто и просто сложенные лодочкой ладони.
— Батюшка! — закричали ему. — Идите скорее! Молоко из Иерусалима раздают!
Отец Демагогий хотел было возмутиться, вспомнить про умеренность и благоразумие, но язык не слушался. Рот сам собой расплылся в блаженной улыбке.
Он подошел к ларьку с вывеской «Хлеб да соль», а там вместо привычных просфор продавали сдобные булки с маком, политые сахарной глазурью. Продавец, блаженный Василий (это было написано на бейджике), подмигнул ему и сунула в руку круассан с начинкой из свиного фарша.
— Кушайте, батюшка, не бойтесь! Седмица-то Сплошная! — пропел он. — У нас тут весь год — Сплошная!
Он пошел дальше, жуя круассан, и заметил, что на всех столах, выставленных прямо на улицу, вместо постного масла стояли миски с растопленным сливочным, а вместо чая — огромные самовары с какао.
Вдруг разверзлись хляби небесные, но вместо дождя с неба посыпался сахарный песок и разноцветная кондитерская посыпка. Дети ловили ее ртами, а взрослые расстилали платки, чтобы собрать побольше.
И тут наступила кульминация.
(Продолжение в комментариях)
3 минуты
18 февраля