9178 подписчиков
Его путешествие длится всю ночь и он задерживается лишь дважды. В первый раз ему преграждает дорогу ребёнок, глядящий на него изумлёнными глазами. Диоклетиан вспоминает, как когда-то давно по его личным меркам, а для окружающих его паломников – в почти доисторические времена, – он шёл здесь вместе с Зефоном, Приносящим Печаль, и другой ребёнок так же встал на его пути.
Сколько времени прошло. Столько всего изменилось.
– Ты – Бог-Император? – спрашивает малец. Прошлое и настоящее сливаются воедино. У Диоклетиана перехватывает дыхание.
Он опускается на одно колено, но даже так нависает над ребёнком. Замечает в глазах мальца золотой блеск своих доспехов.
– Нет, – отвечает кустодий. – Но я знаю Императора.
Он расстёгивает алый плащ, отмеченный палатинской аквилой, гербом самого Владыки Людей. Складывает и протягивает грязному малышу, который берёт подарок трясущимися руками. Возможно, мальчику выпадет долгая жизнь, и плащ прослужит ему одеялом до самого конца. А возможно, ребёнка убьют завистливые охотники за реликвиями. Диоклетиан знает, что́ более вероятно в эти тёмные времена, но надеется ошибиться.
Второй раз он прерывает странствие у могилы Каэрии. В память о ней не воздвигли скульптуры, её не положили в изукрашенном склепе, достойном той, кто так долго и преданно служила Императору и человечеству. Лишь ниша в костнице. И там даже не упокоены её останки.
Гробницы Безмолвного Сестринства давно разорили банды имперских фанатиков, с годами всё более ярых в своей вере. Тела «бездушных ведьм», истлевшие до костей, погрузили в святую воду, после чего сожгли на кострах, окружённых ликующими и плачущими почитателями Бога-Императора.
Осквернили и могилу Каэрии. Кустодий так и не нашёл её тело, поэтому здесь покоится лишь клинок сестры. Он отследил похищенный меч до чёрного рынка в Ашрипуре, что на другой стороне Терры, вернул во Дворец и лично похоронил.
Он проводит пальцами по табличке, отмечающей жизнь и смерть Каэрии, но задерживается только для того, чтобы попрощаться. Воин ненавидит такие моменты, ведь они не приносят чувства смирения с утратой, а саднят, как незаживающая рана.
Кустодий продолжает спускаться по Дворцу. Глубже. Всё глубже.
И вот наконец Диоклетиан предстаёт перед своим государем.
Его взгляд скользит мимо свисающих проводов, похожих на потроха, и сквозь клубы противогнилостной взвеси, обновляемой каждые девять секунд. Мимо пакетов для крови и эликсиров жизни, подсоединённых к жилам создания на троне.
Он смотрит на неумершую оболочку чего-то, что когда-то было – и каким-то немыслимым образом остаётся – человеком. На то, что по меркам обычных людей не могло жить и, вероятно, не жило. Нечто, измученное своим невозможным существованием, физически истощённое и психически раскормленное изобилием душ, которое ему приходится поглощать каждый день своего нескончаемого мучительного бытия.
Но приходится ли? Возможно, он хочет этого. Жаждет.
Сняв шлем, Диоклетиан преклоняет колени перед своим государем. В эти секунды, когда между воином и господином висит безмолвие, он ощущает лишь гнёт веков. Бремя своей неудачи – ведь он не сумел защитить этого человека. На него давит осознание того, что если бы Десять Тысяч справились, то Император до сих пор был бы с ними. Как человек, а не как скелет, безмолвно вопящий в полночный мрак лишь ради того, чтобы дать людям ещё пару тысячелетий.
При каждом вздохе воин втягивает в себя запах Трона – едкую вонь перегруженных машин, не способную полностью скрыть тонкие нотки алхимических соединений и биологических отходов. Под которыми кустодий улавливает худшее: лёгкий привкус разложения.
Диоклетиан кладёт копьё у ног Бога-Императора и задаёт свой вопрос:
– Мой государь, видишь ли ты сны?
«Гниющий владыка Империума» Аарон Дэмбски-Боуден.
3 минуты
13 февраля
462 читали