4 подписчика
30 лет назад умер Бродский.
Ну умер и умер.
Ну примерно 30 лет назад. Т.е. не 30-го, а 28-го. Мне то, если честно, пофиг, я бы сам никогда не вспомнил об этом юбилее, но сегодня весь выпуск "Петербургского дневника", кой я штудирую в метро по дороге на работу, был ему посвящён. Кстати, интересный вопрос: почему номер не день в день вышел, а только 30-го? Я думаю, что журналистам тоже было пофиг на Бродского и тем более на юбилей его смерти, им, видимо, кто-то подсказал тему, да оне опоздали её тиснуть.
И это меня ничуть не удивляет. Журналисты – люди, как правило, малочитающие. Удивляет меня другое: то восхищение, которое фигура Бродского (якобы) вызывает у нонешней (якобы) многочитающей публики.
Вторая фигура, обладающая сходным воздействием – Довлатов.
Между ними вообще много сходного.
Оба были при жизни бесполезны для родины и оба это поняли и оба с родины свалили. Оба, есссесно, в Америку. А куда ещё валить русским полуевреям?
Таперича об обоих снимают фильмы, ставят спектакли, трубят в интернете, пишут книги. И даже ставят памятники. Вот с памятниками получились, как говорят в Одессе, две большие разницы. Довлатову в центре алкотуризма сфарганили понятно-предметную композицию, на которой было бы очень удобно бухать и которую портят два предмета – фигура Довлатова и пишущая машинка в чехле, издали напоминающая мятый пакет из доставки со жрачкой. Бродскому повезло меньше. На моём родном Васильевском острове ему отваяли по полной. Видимо, за несдержанное обещание прийти сюда умирать. Но, правда, местечко для памятника выбрали глухоманское.
Памятники памятниками, а слово словом.
А вот что, интересно, об этих деятелях говорили и писали раньше? Когда они
О Довлатове – практически ничего, потому как живя в СССР он особо себя не высовывал, потому как в основном бухал, а вот что говорили и писали о Бродском, который высовываться любил и прям таки пёр на рожон см. тута: kovcheg-rossia.ru/...rad/
А вот что написал бы о нём я:
Нам не везёт с поэтами, друзья,
В кого не плюнь – сплошная мразь и мутень:
То пьяница, то нравственный урод,
А энтот вот – литературный трутень.
Он жил подачками знакомых и друзей,
Свои стишки никак не мог пристроить;
Еврей в России – больше, чем еврей:
Не любит он пахать, бурить и строить.
За тунеядство суд его сослал
В деревню – собирать с полей каменья,
Но он и там никчёмен был совсем,
И всё кропал свои стихотворенья.
Его вернули в Питер от греха
(А то бы деревенские забили),
И так бы он болтался, как дерьмо,
Покуда бы его не позабыли.
Поняв, что здесь не нужен никому
(Никто его читать у нас не будет),
Он в забугорье лыжи навострил –
Авось там примут, их там не убудет.
На «историческую родину» он
(То бишь в Израиль), впрочем, не подался;
Ведь там он – не совсем таки еврей,
И потому он на хрен там не сдался.
В Америке же приняли его
Другие наши от искусства эмигранты;
И он слонялся, гордо, между них,
Срывая с местных всяческие гранты.
За океаном любят прощелыг,
Что с родины хотят подальше двинуть;
И их еврейством траченный бомонд
Решил его на первый план продвинуть.
В ниверситетах лекции читать
Он стал легко, как будто ас из асов;
В то время как на родине, увы,
Он не закончил даже восемь классов.
Чтоб СССР покрепче насолить
Ему и Нобелевку даже заказали,
В почётные поэты возвели
И всюду в зад восторженно лобзали.
И так он прожил на чужих хлебах,
О палец пальцем так и не ударив,
А родина, под ветром перемен,
Вдруг рухнула, таких как он прославив.
Прославили, но так и не прочли
Ни строчки из стихов его ненужных;
Мы тридцать лет прожили без него –
И больше бы прожили ненатужно.
2 минуты
30 января