У собак и лес такой черный и дикий. Если днем в нем еще как то можно было находится, то ночью он внушал псам первородный ужас. Они боялись теней, звуков, запахов и даже костры не спасали. Стоило сесть солнцу, как собак уже было не оторвать от костра. Они сидели и дрожали. А в лесу все дрожит, скрипит, ухает, того и гляди проглотит вместе с шерстью. Стоило какому нибуть филину прокричать, собаки начинали сами выть и лаять. Ящерицы злились и кусались. Работа ползла с черепашьим шагом, а они должны успеть до осени. Ведь нормально ящерицы могли находиться на месте, где леса не было вовсе, а собаки очень мало успели проделать таких участков. Да и самим собакам становилось не по себе. И не только оттого, что кругом лес. Они проникают в самые глубины - священные сосновые рощи и по легенде, кто тронет там сосну, того сразу покарают духи леса и не будет тому псу покоя ни на земле, ни в небе. Будет вечно проклят весь его род. И собаки спиной чувствовали чье то незримое присутствие Что оно Ходит за ними по пятам, дышит им в затылок, трогает за шерсть. Стоило обернуться, как будто на соснах только что кто - то сидел. И так по всему лесу. Лесорубы осторожно осматривали матерые сосны Великаны. Не миновать им встречи с духами, если они тронут тут Хвоинку. Но выбора то нет. Они пока на земле и живые надсмотрщики страшнее любых духов. Огненный в дни начала порубок леса тоже не сидел на месте. Он не собирался принимать участия в вырубке. Он надеялся, что может удастся уговорить собак одуматься, хоть Бэт и просила его не ходить и не рисковать. Ну разве я могу сидеть просто так лес это наш общий с тобой дом и за него я готов бороться. Ты главное береги себя и нашего малыша, а я приду живым, я тебе обещаю. Ну разве могла Бэт его удержать ей оставалось только ждать и надеяться. Огненный ушел в разрушенный собаками лес. Эти были уже не те жалкие порубки, что начинали когда то давно сами лавийцы.