А Джена осталась жива, запертая глубоко в стенах комплекса. Раны ее зажили, только разум так и не вернулся к ней. Она и своего имени не помнила. Собаки дали ей новое имя, и она потихоньку привыкала жить с чистого листа, как большой щенок. Вновь познавала мир, только если видела черного длента или похожего на него пса. Тихонько скулила, словно образ черной собаки будоражил в ней прежние воспоминания. Но образы смыла вода. Так же она смыла и прежнюю службу у хозяина, и все ее прежние злодеяния. Она уже не помнила, какой она была раньше дерзкой и гордой лавийкой. К ней вернулся весь ее прежний аппетит, она похорошела, и ее почти перестали закрывать. Она понемногу стала гулять под строгим присмотром других собак. Ей пока еще рано было совершать самостоятельные прогулки, а так как напомнить кто она было некому, она и считала себя частью местной собачьей стаи. После болезни она стала значительно добрее и мягче, и щенки у же не вызывали в ней стойкого отвращения. Они лазили по ней, рычали выдирали часть шерсти, и она это позволяла, хотя раньше бы вскочила с резким рыком. Ей даже нравилось с ними играть, она словно получала то, что всегда была лишена раньше. Ведь с самого раннего детства ей запрещали любые игры, за нее все решал учитель и хозяин. И теперь она брала от жизни с полна и навозившись со щенками, она ложилась на мягкое сено и закрывала глаза и в ее голове мелькали неясные образы, словно она их видела, но не могла вспомнить. И что тот, кто мог напомнить про ее злодеяния, сейчас находится и вовсе на другой части того мира. Манук быстро покинул затопленный берег. Делать тут больше нечего, тем более что перед ним сейчас раскрывался весь мир, и тысячи дорог были ему открыты. Он волен был скакать куда захочет, некому было его удерживать. И в эту зиму Манук, бродя по ледяным пашням и сенокосом, часто вспоминал оставленную им усадьбу. Ему не хватало и не только тепла от огня, он его и сам мог развести, не было той теплоты и поддержки. А может рвануть в приют он ведь сейчас один и мог бы там.