А тем более этой псовке. Конечно, что волк этой же ночью удрал из дома, заметили еще рано утром, Но Бэт велела не волноваться, бежать с усадьбы ему все равно некуда, вечером сам придет, как проголодается. Но волк не только не явился к ужину, он не пришел и на вторую ночь. А утром весь утиный пруд был в перьях - результат ночного набега нового жильца. Бэт явно ошибалась. Мануку есть чем питаться, и как она его не звала к себе в дом, упорный волк вообще старался всячески избегать с ней встреч. Он вырыл себе нору под стеной конюшни, набил ее соломой и там предпочитал отлеживаться все дневные часы. И только в сумерках волк выбирался на промысел. Он упорно не ел то мясо, что ему приносили, куски оставались не тронутыми. Он словно все делал ей на зло, показывая, что ему ее доброта не нужна. А едва она делала шаг ему на встречу, как он, рыча, уходил в сторону. Идти с ней на контакт он не желал. Весь остаток лета он провел в норе под конюшней, при этом не бросая попыток удрать. От нее весь забор был усеян царапинами - свидетельства его бесчисленных прыжков. Он всячески рвался на волю, и как не пыталась Бэт сблизится с ним, он всячески отвергал любые попытки, оставаясь таким же загадочным и непонятным зверям, как и в их первую встречу. Приручить этого волка никак не получалось. Единственная, с кем Манук еще как то общался, это была Тучка. Ей он позволял крутится рядом. Этот серый щенок не вызывал в нем такой ненависти. С ней он и мог поговорит, видимо тоже считал, что ее тут держат насильно. Но Тучка так не считала. Госпожа ее вырастила и она очень благодарна ей за это. У нее доброе сердце, а могла ведь сдать в приют, а она оставила у себя сироту безродную и всему научила. Тучка не раз ему повторяла, что зря он рычит, жизнь в усадьбе не такая у и плохая. Манук рычал. Давайте рассказывайте мне теперь она всем хороша. Просто госпожа ваша с жиру и от скуки мается, как и все лавийские богатеи, а я ее игрушкой быть не желаю. У меня своя жизнь, меня давно ждут мои береговые собаки, а я торчу.