45 подписчиков
Я встречаю два противоположных мнения, когда общаюсь с людьми, которые работают в хосписе.
Одно из них такое: нельзя потакать искаженному болезнью мировосприятию. Если человек думает, что он находится, например, в роддоме (не очень частное, но довольно распространенное заблуждение) и просит со слезами на глазах отдать ей только что рожденного ребенка, то нужно спокойно объяснить, что это совсем не роддом, что ребенка нет и сейчас совсем не тот год, который ей или ему кажется.
Противоположное мнение заключается в том, что если человеку комфортно и спокойно в своих грезах, то можно немножко и подыграть — если это не повредит человеку и никак не унизит его.
Признаюсь, что я, наверное, сторонник другого мнения, тем более, что приятные грезы (назвать их галлюцинациями почему-то не поворачивается язык — галлюцинация это что-то пугающее, внезапное, идущие вразрез с работой человеческого мозга) встречаются значительно чаще. Я помню, например, пациентку, которая каждый раз принимала меня за своего дедушку. Я не мог, у меня не получалось предать ее радость и даже счастье по поводу моего появления в палате. Такую радость я испытывал, когда видел самых близких и дорогих мне людей после долгой разлуки. Такую радость помню, когда в детстве увидел издалека своего товарища, несущего в руках новенькую Super Nintendo, осознавая, что впереди несколько часов божественной и увлекательной игры.
Так и она радовалась. Слова были спутаны и часто непонятны, но радость была очевидна. Я стоял рядом и держал её за руку, больше помалкивал. Восторга ее предела не было — дедушка пришел. Пришел в одиночество, атомную печаль и разлуку длинной в жизнь.
Не секрет, что деменция часто возвращает человека в детство или далекое прошлое. Так с моей бабушкой было — она уже не могла ходить, но когда видела меня, неизменно говорила о том, как я вырос за последний год и каким же увлекательным для меня будет второй класс. Лет мне тогда уже было около тридцати.
Общаясь с пациентами, я сформулировал для себя свое, третье мнение: я не буду напрямую подыгрывать грезам, но я оставляю за собой право выслушать человека и задать уточняющие вопросы. В конце концов, это просто очень интересно бывает. Текст сознания другого человека — это тоже книга, тоже история. И я не вижу причины для того, чтобы считать этот текст полным бредом и выдумкой. В конце концов, этому учили великие психиатры и философы.
Вчера в нашем хосписе был концерт. Играло фортепьяно, все выступление Нина Ивановна нажимала на клавиши невидимого инструмента. Мне очень это понятно — я с четырнадцати лет хожу в наушниках и до сих пор зажимаю аккорды невидимой электрогитары, или же кручу вертушки невидимого диджейского пульта. Нина Ивановна играла раньше — так она говорит. Сейчас сесть за инструмент нет ни сил, ни возможностей, но игра продолжается — вот таким вот образом. А после концерта говорили мы с ней:
— Спасибо вам. Я играла на пианино и ко мне пришли дети. Слушали меня.
— А как они пришли, Нина Ивановна?
— Стояли за окном. Сыновья моя и дочка. Музыка привела их.
— Расскажите какими они были?
— Очень радостными. Улыбались все, молодые такие. В светлых рубашках. И руками мне махали. Я играла им и плакала.
Я скашиваю глаза на табличку над кроватью и вижу, что у нее двое сыновей. Дочери нет.
— Как же зовут вашу дочь?
— Анечка. Доченька.
Нина Ивановна плачет, я молчу, стою рядом, держу ее за руку.
Любопытство мое неистребимо, после разговора зашел к лечащему врачу и поинтересовался — есть ли дочь? Может быть была, но скончалась?
Ответ однозначный — дочери нет и не было никогда, двое сыновей только. А все равно пришла. Кто она — так и останется, наверное, тайной, разгадка которой только внутри пожилой женщины, играющей на невидимом фортепьяно.
Дмитрий Левочский,
координатор
__________
Хоспис — медико-социальное учреждение для неизлечимо больных людей. Помощь оказывается в стационаре и на дому и полностью бесплатно.
3 минуты
4 июля 2024