Песню свою он начинал далеко за деревней, у сухого, убитого молнией, тополя. Да это была и не песня, а какая-то странная мелодия, похожая на заунывную нудь раннего весеннего шмеля. Она то отдалялась, то становилась громче, отчетливей, и, когда он подъезжал к заброшенной с довоенных времен кузнице, в ней даже начинали проступать слова, и около первой избы слова эти были уже хорошо различимы: Иго-о-о-о-лки... При-и-ко-о-о-лки... Була-а-а-вки... И после коротенькой — на один вдох — паузы опять: — Иго-о-о-олки... При-и-коло-лки... Була-а-а-вки... Больше в той песне слов не было. Заслышав ее, мы бросали...