Ему было все равно, что происходит вокруг, как начали замерзать лапы и как наваливаются на лес густые зимние сумерки. Манук не знал, сколько так пролежал день, а может и больше. Очнулся от своего забыться только за полдень, когда солнце было высоко и освещало собой кроны осин. Манук поднял голову. Хотелось завыть громко и протяжно. И лечь бы ему и умереть. За что так почему его оставили жить. А забрали ее. Что за наказание он несет по жизни, теряя всех, кого он любил. Зайца, принесенного накануне, Манук так и не тронул. Ему сейчас было решительно не до еды. До самых зимних сумерек Манук оставался возле норы, лег на снег, уткнувшись носом в оставшиеся с осени листья. Когда становилось совсем паршиво, он начинал скулить, а потом и вовсе замер, вытянув лапы, и лежал так неподвижно. Казалось, что жизнь навсегда его покинула. И только старые осины видели, как лежал на снегу волк и тосковал. Внутри все сжималось, как будто раскаленный прут воткнули и с силой проворачивают Уже и сумерки ушли, наступила темная безлунная ночь. Вот и сова села не ветку над головой волка и громко ухнула. Манук даже головы не поднял. В иное бы время он бы прогнал нахалку. А теперь пусть потешается и хохочет, сколько ей захочется. Ему уже наплевать. Сова прилетала за мертвым зайцем, а присутствие волка смущало ее. Она ждала, когда он уйдет. И она, наконец, поест. Не дело, если зайцы по лесу валяться будут просто так. Любое найденное мясо должно быть немедленно съедено. Мануку казалось, что сова смотрит только на него. Ее большие, похожие на полную луну глаза прожигали насквозь, и Манук стал отползать от этого взгляда ночного разбойника. Манук уперся мордой в поваленный ствол осины, тот самый, на котором они так любили сидеть. И здесь его встречала Белка. Снег уже стер все запахи, но остались воспоминания. Манук терся головой о шершавый, пахнущий умирающим деревом ствол и тихонько скулил. Ему казалось, что это он об ее лапы трется, и это вовсе не мокрая кара царапает ему морду. И он звал ее, хотя понимал, что бесполезно,