2717 подписчиков
К восприятию политических репрессий 1930-х годов их создателями и исполнителями:
«Партия – а тем более НКВД – не верили оппозиционерам, в глазах следователей всех уровней происходило удвоение реальности <…> То, что ранее воспринималось как легитимный акт, начинает кодироваться партией и следствием иначе. Расширяются основания для подозрения, учащаются обвинения в заговоре <…> Теперь, когда стёрлась граница между «заблуждением» и «предательством», оппозиционеры начали нести личную ответственность за свои старые ошибки. Главным грехом оппозиционеров стало не политическое инакомыслие, а злая воля» (Халфин И. Автобиография троцкизма: в поисках искупления. Том 2. М., 2024. 503-504).
«С приходом концепции грехопадения, в которой партия изначально была едина и праведна, главная ответственность возлагалась на оппозиционеров <…> Вырисовывалась чёткая дихотомия: коммунисты-троцкисты, чётко выражавшая противостояние добра и зла <…> Создавалась ритуальная общность, внутри которой не было смысла обращать внимание на поляризующие вопросы из прошлого: почему, например, Троцкий мог руководить Красной Армией, а Сталин – работать в одной связке с Каменевым и Зиновьевым?» (с. 506).
«[Московский] процесс оказался заключительной церемонией, обрядом изгнания, в ходе которого ВКП(б) избавлялось от последнего и наиболее угрожающего источника сакральной нечистоты <…> Центральной метафорой для описания сталинской юстиции становится сборочный конвейер <…> В условиях ограниченных ресурсов борьба с контрреволюционерами должна была быть быстрой, чтобы, закрыв одно дело, стремительно перебросить силы на другое. Этой же логикой… объясняется повсеместный для того времени феномен «упрощения» уголовного процесса, когда... следователи пренебрегали правовой формой в угоду ценностным ориентациям модели борьбы с преступностью <…> В итоге «производство» обвинительного приговора по контрреволюционным делам в кратчайшие сроки и гарантия его вступления в законную силу становились безусловным приоритетом советского правосудия, а презумпция вины – его руководящим принципом» (с. 508).
«Образ внутреннего врага родился из сталинского тезиса об ожесточении классовой борьбы именно при победах социализма. Основной чертой этого образа было «двурушничество» <…> Для того, чтобы найти врага, уже было достаточно найти хоть какой-то признак неискренности <…> Ревнители бдительности обвиняли людей не в том, что они делали в настоящем, а в том, что они… делали в прошлом <…> старые преступления толковались по-новому» (с. 517).
«Базируясь на мифе, дискурс следствия соединял соучастников, мало учитывая временные и пространственные контексты. Связи могли быть созданы из чего угодно. Для следователей не имело значения, насколько близки были арестованные в прошлом или настоящем, как часто они встречались – важно было, что связь могла быть найдена <…> секретарь крайкома… и другие руководители УНКВД лично участвовали в допросах наиболее важных обвиняемых и давали конкретные указания вносить в протокол нужные следствию исправления и добавления <…> Подследственные в глазах чекиста воплощали абсолютное зло» (с. 538, 551, 563).
«Протоколы допроса обвиняемых <…> как правило, писались не со слов обвиняемого, а в соответствии с протоколом допроса какого-либо руководителя антисоветской группы <…> при составлении протокола допроса следователю приходилось иногда самому сочинять «практическую антисоветскую деятельность» обвиняемого, т. е. придумывать различные диверсии, террористические акты и вредительство <…> Чаще всего следователь не сомневался в виновности обвиняемого, и в психологическом давлении на допрашиваемого видел не фальсификацию, а экстремальный метод получения истины. Враги распознавались интуитивно с помощью знаменитого чекистского чутья» (с. 564).
продолжение ниже...
3 минуты
13 декабря 2024