2 подписчика
✍🏻 Inspired by Brodsky
«Дорогая, я вышел из дому сегодня вечером»
Крутится в голове как заевшая пластинка. С ней так часто случается: лирика головного мозга, когда вдруг строчки выскальзывают из рваных щелей памяти и сочатся в активный мозг, рассеиваясь там в миллиарды мыслей, как дымок из трубы деревенского дома, плавно расползающийся по небу причудливыми прозрачными клубами.
Второй? Третий? Десятый? день подряд Бродский называет ее дорогой и все никак не покинет улиц ее памяти. Как надоевший влюбленный, который все приходит и талдычит о любви, он прокрадывается на центральную улицу и не то чтобы кричит или как-то привлекает к себе внимание. Вовсе нет. Он просто скромно стоит, закутавшись в своё поношенное пальто, с сигаретой, зажатой между средним и указательным, и тихим голосом начинает свою браваду:
«Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером
подышать свежим воздухом, веющим с океана
Закат догорал в партере китайским веером,
и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно»
Люди скользят мимо. Проходят сквозь него. Наступают на него, топчут. Но их не слышно. Люди выключены. Он включён. Поэтому ему не больно. Поэтому он может не кричать.
«Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам,
рисовала тушью в блокноте, немножко пела,…»
Ветер колышет его серебристые пряди и разносит бормотание по всем закоулкам ее мятущегося мозга, захваченного в плен его поэтической магией.
«…развлекалась со мной; но потом сошлась с инженером-химиком
и, судя по письмам, чудовищно поглупела»
А ей все равно. Ничего не трогает ни сердца, ни тем более души. Копья боли нанесли слишком глубокие ранения, пронзили тело вдоль и поперек, оставив за собой алый шлейф мучительных воспоминаний, и все ещё отдают гулким стоккато по сердцу, одевая его в броню и защищая ото всех посягательств романтичных варваров.
Но Бродский хуже. Хуже варвара. Он — поэт. Нет никого хуже поэтов. И никого лучше нет. А ему все равно. Он продолжает бормотать гнусавым голосом:
«Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии
на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною
чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более
немыслимые, чем между тобой и мною»
И она рада. Устала и взмокла от этого словесного зноя, но в глубине рада, что он приходит на ее улицу в условленный час и талдычит о чём-то своём, что так понятно ее истерзанному существу.
«Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем
ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил,…»
Ей ничего не остаётся, и она вступает в диалог с поэтом, который никогда ее не услышит: «— Вот тут ты не прав, Иосиф. Мои голос, тело, имя давно уничтожены. Мной».
«…но забыть одну жизнь — человеку нужна, как минимум,
еще одна жизнь. И я эту долю прожил»
Тут она согласно кивает головой. И сдаётся. Падает в объятия его нескладных рифм. Броня спадает, вновь обнажая уязвимое сердце, в которое уже летят новые копья, и…
«Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии,
ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива?…»
Пронзают. Вдоль и поперёк, оставляя за собой алый шлейф мучительных воспоминаний, и все ещё отдают гулким стоккато по сердцу, вновь одевая его в броню и защищая ото всех посягательств романтичных варваров.
«…Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии…»
Но Бродский хуже. Хуже варвара. Он — поэт. Нет никого хуже поэтов. И никого лучше нет. И ему все равно.
«…Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива»
Он бросает еле дымящийся окурок, плотнее запахивает пальто и уходит, оставляя ее наедине с соленым потоком, настырно сочащимся из глаз. Уходит, чтобы вернуться в условленный час на центральную улицу ее вновь ожившей, вновь уязвимой и вновь готовой принять острия лезвий памяти.
3 минуты
28 октября 2022