Андрей Голышев

Он в ленте злобно упрекал, Что женский пол иным предстал. Кляня прогресс и новый век, Терял лицо как человек. Но злоба — яд для сильных плеч, Она способна душу сжечь. Нельзя под корень всё рубить, Пора сердца для правды вскрыть...

Мы берегли покой родной земли, Дежурство днём и ночью мы несли, Надёжно небо запирали на замок, Чтоб враг нарушить тишину не смог. То время юности сияет как звезда, Его тепло останется всегда. И я мечтаю в зеркале опять Себя в знакомой форме увидать...

Анна лежала в огромной кровати, утопая в мягких подушках, и вдыхала прохладный, влажный воздух ноябрьского утра, поступающий через приоткрытое окно кухни. Полная темнота окутывала комнату, словно бархатное одеяло, и не хотелось ни шевелиться, ни думать о предстоящем дне. Внезапно тишину нарушил тихий щелчок замка входной двери, за которым последовали едва слышные шаги. Это пришла Настя, домработница. Настя была частью вторников, четвергов и суббот Анны. Она приходила, чтобы наполнить дом ароматами свежеприготовленной еды и вернуть квартире сияющий порядок...

Виктор Ильич поправил узел галстука в третий раз за утро. Шелковый, глубокого бордового цвета, он стоил как месячная пенсия его матери, но сегодня это не имело значения. Сегодня совет директоров. Сегодня решается, останется ли он, Виктор Ильич, вице-президентом с правом подписи и личным водителем, или превратится в ничто — в советника с неопределенным окладом. Его социальный статус и удовлетворение самим собой висели на волоске. По крайней мере, так ему казалось, пока он смотрел на свое отражение в зеркале лифта...