Audiolovecraft /Аудиолавкрафт

В те дни отправился юноша в землю Мексиканскую по делам службы своей. И сел он в вагон железный, дабы найти мужа, бежавшего с тайными бумагами. И встретил он в купе тёмном странника высокого, облачённого во тьму, с очами, горящими безумием. И говорил ему странник о великом изобретении своём — об Электрическом Палаче, машине казни, рождённой гордыней человеческой и наукой дерзновенной. И слушал юноша речи его, и трепет великий нисходил на сердце его, ибо чувствовал, что стоит на пороге бездны, из которой уже не возвращаются.

Давным-давно, когда мир был совсем молодым, а боги еще часто ходили по земле, жили предки ацтеков. Но жили они не в городе и не в селении, а под землей. В темной, влажной утробе огромной горы. И называлась эта гора — Чикомосток. Если перевести это слово с их языка, получится очень просто и странно: «Семь пещер». Почему семь? Потому что из этих семи дыр в скале однажды вышли на свет семь разных племен. Как птицы вылупляются из яиц, так и люди — из каменных пещер. Первые шаги по земле, первый солнечный свет... Говорят, что те пещеры были похожи на кучу большущих сот, или на дырявый сыр. В каждой норе жил свой род. Но самое интересное — это не то, как они там жили, а то, что было написано на их древних рисунках. Ты можешь увидеть эти рисунки и сейчас, если попадешь в музей древностей в Мехико. Там на камне вырезана не просто гора с дырами. Нет. Изображают Чикомосток как... дерево. Да-да, как дерево! Представь толстенный ствол, от которого отходят семь веток прямо в небо. И в конце каждой ветки — пещера-цветок. Очень странно, правда? Дом, который и гора, и дерево. Но зачем нам эта мрачная дыра в земле? Понимаешь, у каждого народа должна быть своя "точка сборки". Место, где началась история. Ацтеки не знали точно, откуда пришли их деды. Север, юг? Шли они долго, по пустыням и горам, много раз ссорились и расходились. И вот чтобы не забыть, откуда они родом, они придумали Чикомосток. Место, где их "родила" земля. Оттуда они вышли — уже готовыми людьми, с оружием и богами. Только не путай эту историю с другой историей, про Ацтлан. Ацтлан — это была сказочная страна посреди озера, где жили рыбы и цапли. Родина по маме, тихая и уютная. А Чикомосток — это родина по папе. Суровая, каменная, свирепая. Это место, откуда выходят воины, а не рыбаки. Ученые, конечно, бегали с лопатами по всей пустыне на севере Мексики. "Где семь пещер? — спрашивали они. — Где этот портал в преисподнюю?" Находили какие-то норы, какие-то гроты... Но настоящий Чикомосток так и не нашли. Да и не найдут, наверное. Потому что Чикомосток — это не дырка в камне. Это память. Это то чувство, когда человек просыпается ночью и точно знает: его корни уходят в темную, древнюю землю, где жили боги и где начался долгий путь к солнцу. Вот такая история. Страшноватая и родная одновременно.

«Электрический палач» (англ. The Electric Executioner) — это рассказ, написанный в соавторстве Говардом Филлипсом Лавкрафтом и Адольфом де Кастро (Adolphe de Castro). Лавкрафт существенно переработал и отредактировал оригинальную историю де Кастро «The Automatic Executioner» (1893), сделав её более атмосферной. Рассказ был впервые опубликован в журнале Weird Tales в августе 1930 года.

Адольфо де Кастро (Adolphe de Castro) был фигурой интересной и во многом трагичной: он знал Амброза Бирса, дружил с Лавкрафтом, много писал, но настоящей славы так и не добился . Де Кастро писал стихи, романы и рассказы, но сегодня их найти крайне сложно. Его самая известная оригинальная работа — это мемуары «Portrait of Ambrose Bierce» (1929) . Его главное наследие для нас — это оригинальные сюжеты, которые он приносил Лавкрафту на доработку. Считается, что именно де Кастро придумал основу для нескольких известных вещей, а Лавкрафт превращал их в полноценные рассказы: · «Последний опыт» (The Last Test, 1928): Вы уже знаете эту историю. Де Кастро написал черновик под названием «Жертвоприношение науке» (A Sacrifice to Science), который Лавкрафт полностью переписал . Именно здесь впервые упоминается Шуб-Ниггурат. · «Электрический палач» (The Electric Executioner, 1929): Еще один рассказ, написанный на основе черновика де Кастро . В молодости де Кастро также сотрудничал с легендарным Амброзом Бирсом, выступив соавтором или переводчиком повести «Монах и дочь палача» (The Monk and the Hangman’s Daughter) . Впрочем, некоторые источники считают, что участие де Кастро там было минимальным. В каталогах библиотек можно найти книги автора Adolfo de Castro (1823–1898) — это испанский историк XIX века, а не наш герой. Если увидите это имя, знайте, что это другой человек .

Elden Ring и Лавкрафт — это вообще родственные души, хотя прямых цитат там нет. Вся суть в том, что мир устроен максимально по-лавкрафтовски: люди здесь просто песчинки, а настоящие хозяева — Внешние Боги, которым на тебя плевать с высокой колокольни. Возьмем Великую Волю — она послала Зверя Элдена, установила порядок, и ей вообще без разницы, что там в Междуземье гниет и страдает вечной жизнью. А эта вечная жизнь — еще один лавкрафтовский ужас: ты не умираешь, а потихоньку превращаешься в мумию с пустой головой. Плюс сами божества выглядят как настоящие кошмары: какие-то гигантские пальцы, бог-солнцезавр с двумя головами или Царица Полночи с тысячей рук. И знания тут тоже убивают — буквально. Прочитал описание какого-нибудь древнего заклинания, и у тебя едет крыша, персонаж получает эффект «Безумия». Так что Лавкрафт чувствовал бы себя в Elden Ring как дома. Единственная разница — у Лавкрафта герои всегда в итоге проигрывают или сходят с ума, а здесь ты хоть можешь навалять какому-нибудь богу и перекроить реальность под себя. Ну, если получится, конечно.

Сейчас я вам расскажу, дорогие мои, как Лавкрафт с этой Атлантидой обращался. Атлантида у него, понимаете, не как у этих платонов с мультиками про прожекторы под водой. Нет. Атлантида у него — это такая библиотечка на дне, которую человечеству выдали авансом, а возвращать не попросили. И вот лежит себе на дне городишко, а в нем книжечки полеживают: «Как вызывать Ктулху за 14 дней», «Некрономикон для чайников», «Культы и обряды: расширенное издание». И любой умник, который до этих книжечек доберется, — всё, приехали. Либо ты безумный ученый, либо труп, либо в Deep Ones записываешься. Теперь дальше. Лавкрафт, видите ли, по натуре своей был таким... ну, назовем это литературным навигатором. Приносит ему какой-нибудь де Кастро свою рукопись про безумного доктора — вообще, как бытовую историю из жизни. А Лавкрафт берет, добавляет туда цитатку из атлантских манускриптов — и вуаля. Теперь это не просто «злой доктор сделал вирус». Теперь это «Древнее Зло с улицы Ктулху, квартира 13, этажом ниже». В «Последнем опыте» профессор Кларендон сидит, лихорадку изучает. А сам — бац! — из книжечек атлантских ритуал подсмотрел. И слуги у него уже не просто люди, а какой-то Сурама из Сахары — похож на мумию, но вообще пришелец из космоса. Вы это понимаете? Человек ищет лекарство, а находит билет в один конец к Шуб-Ниггурат. А в «Храме» — там вообще цирк. Немецкая подводная лодка, Первая мировая, все дела. Тонуть собрались. И вдруг на дне — ба! — колонны, храмы, циклопизм архитектурный. Рассказчик такой: «О, Атлантида, узнаю!» А его уже из воды тянуть не надо: он уже наверх не поднимется. Потому что Атлантида у Лавкрафта — это такая штука, которую лучше не узнавать. Узнал — считай, билет в дурку с видом на океанское дно. И главное правило, дорогие мои, запомните как «Отче наш»: Если в книге Лавкрафта кто-то говорит про «древние знания Атлантиды» — закрывайте книгу и уходите. Потому что дальше не наука, а то, что профессор с кафедры назвал бы «плохая археология с последствиями для мед страховки». Всё. Сидите. Следующая тема — почему «Некрономикон» не выдают в районной библиотеке даже по паспорту.

В древней Мезоамерике, среди пирамид и тайн забытых цивилизаций, жил в легендах Кецалькоатль — Пернатый Змей. Его имя переводится как «змея, покрытая изумрудными перьями птицы кецаль», символ свободы и красоты. Он был творцом и учителем человечества: спустился в подземный мир за костями прежних людей, оживил их своей кровью, принёс кукурузу, календарь, письменность и ремёсла. Как бог ветра Эекатль он приносил дыхание жизни, как утренняя и вечерняя звезда — символ смерти и возрождения. Добрый покровитель жрецов и мудрецов, он старался сделать мир светлее, в отличие от более жестоких божеств. Говорят, однажды он явился людям в облике бородатого мудреца, научил всему доброму, а потом уплыл на восток на плоту из змей, пообещав вернуться. Эта легенда позже отозвалась эхом в истории, когда ацтеки увидели в чужеземцах исполнение пророчества.

Артур Джермин сжёг себя, узнав тайну своего рода. А что бы сделали вы, раскрыв подобное о своих предках? Приняли бы как есть. Сошли бы с ума. Уничтожили бы все следы.

Откуда у янки-джентельмена античная грусть ... Как писал биограф Л. Спрег де Камп: "В пять лет Говард прочел детское издание «1000 и 1 ночи». Он сразу же влюбился в великолепие средневекового исламского мира, и по признанию Б.О. Двайеру заставил мать устроить в комнате "восточный уголок" из портьер и часами играл в арабов. Кто-то из родственников в шутку предложил, чтобы он [Лавкрафт] назвался псевдо-арабским именем "Абдул Аль-Хазред". Он так и поступил: "Когда же мне было пять, меня увлекли "Арабские ночи" ..."; "Тогда же я собрал детскую коллекцию восточной керамики и предметов искусства, объявил себя правоверным мусульманином и принял псевдоним "Абдул Аль-Хазред" которого один добродушный старец предложил мне в качестве типичного сарацинского имени. Лишь много лет спустя я решил поместить Абдула в восьмой век, и приписать ему страшный и нечестивый "Некрономикон"!" Вероятно, имя Аль-Хазред произошло от "Хазард", фамилии старой семьи с Род-Айленда, связанной с Филлипсами". Существует также байка о том что Аль-Хазред это парафраз от словосочетания "all has read". В своей "Исповеди неверующего" Лавкрафт писал: «Нелепость мифов, в которые меня, призывали поверить, и мрачная унылость всей веры в сравнении с восточным великолепием магометанства определенно сделали меня скептиком и послужили причиной того, что я стал задавать такие опасные вопросы, что мне позволили прекратить посещения. Ни один ответ по-матерински добросердечной наставницы на все те сомнения, которые я честно и доходчиво выражал, не показался мне убедительным, и я быстро стал меченой „особой“ из-за своего дотошного иконоборчества ..." Как пишет Л. Спрег де Камп: "До конца его дней Англия XVIII века и Римская республика оставались любимыми историческими периодами Лавкрафта" (С. 54), а тем «добродушным старцем» что пробудил был дедушка Говарда - весьма образованный ценитель итальянского искусства, Уиппл Филлипс. Под влиянием его рассказов, Лавкрафт перешёл под очарование античной культуры и истории так как однажды "мое внимание привлекла маленькая книжечка ... – история об Одиссее, изданная в "Получасовых сериях Гарпера". Она держала меня в напряжении с первой же главы, и к тому времени, когда я дочитал до конца, я уже навеки был греко-римлянином ... Я начал коллекционировать маленькие гипсовые слепки греческих шедевров и выучил греческий алфавит и основы латыни. Я взял псевдоним „Lucius Valery Messala“ – латинский, а не греческий, поскольку Рим пленил меня совершенно ... Я рассказываю так подробно об этой эстетической наклонности только для того, чтобы подвести к ее философскому результату – моей последней вспышке религиозного верования. В возрасте примерно 7 или 8 лет я был истинным язычником, столь опьяненным красотой Греции, что приобрел почти искреннюю веру в старых богов и природных духов. Я в буквальном смысле воздвиг алтари Пану, Аполлону и Афине и высматривал дриад и сатиров в сумеречных лесах и полях. Если христианин скажет мне, что ему довелось почувствовать реальность своего Иисуса или Иеговы, я могу ответить, что видел Пана на копытах и сестер гесперийской Фаэтусы"» (С. 44 - 46)