АРХИВ ПРОТИВ

Он вскрыл нам голову, залез туда с грязными ботинками и объявил: «Всё — из детства». А потом заперся в комнате, натянул шторы и трясся от страха, как ребёнок. Фрейд боялся поездов. Да, тот самый, с бородой, сигарой и непрошеными инсайтами. Боялся, что сойдёт с ума в купе. Или задохнётся. Или опоздает. Или не опоздает — и всё произойдёт по расписанию. Как его смерть. Ирония? Нет, просто жизнь. Или, как бы сказал сам Зигмунд, — «вытесненная тревога». Только вытеснять у него получалось хуже, чем рассказывать другим, как это делать...

Брут зарезал Цезаря не потому, что был врагом. А потому, что был другом. Слишком близким. Слишком римским. В этом — всё лицемерие Республики, всё кровавое нутро «благородных патрициев». Они подошли к нему, как к отцу. А ушли, как шакалы. И через месяц от этих «спасителей свободы» остались только тени. Кто-то успел сбежать. Кто-то — нет. Но запах предательства, он всегда оставляет след. Даже если ты пишешь его латинскими буквами. Рим. Март. 44 год до нашей эры. Юлий Цезарь возвращается с Триумфа....

У Наполеона были маршалы. У Людовика — фаворитки. А у герцога Орлеанского была… горничная. Не фрейлина, не тайный советник, не посол. Просто баба с ведром и ушами. И именно она в какой-то момент перевернула внешнюю политику Франции. Вся элита крутила глобус — а она вывернула его наизнанку. И ты сейчас поймёшь, как это бывает, когда шёпот из спальни перекрикивает пушечный залп. Часть первая. Ковёр, плетка и госпожа де Жанлис Париж, 1780-е. Франция на грани нервного срыва. Деньги — в минусе. Америка — в огне...

В 1841 году он не просто думал о самоубийстве. Он писал об этом друзьям. Авраам Линкольн — тот самый, с монумента и долларовой купюры — сидел в одиночестве, не ел, не спал, дрожал. Его убивала не пуля. Его убивала собственная голова. У Линкольна была клиническая депрессия. Но это — не диагноз с обложки журнала. Это — реальность. Приступы опустошения и бессонницы накрывали его волнами. Современники боялись оставлять его одного: «Он может покончить с собой, если останется без присмотра». Он шутил — остро, злободневно, часто чернее сажи...

Говорят, великие не боятся. Но в походной палатке Наполеона всегда скрипели петли — хотя дверей там не было. Странно? А если я скажу, что сам император требовал это скрипение? Потому что если петли молчат — значит, зашли без стука. А он этого боялся больше пуль. У нас в голове — Наполеон как железная машина войны: марширует, побеждает, выносит всё. Четыре часа сна, и обратно в седло. Герой, не человек. Но если копнуть чуть глубже, под китель — проступают трещины. Император спал мало — да. Но не потому, что был сверхчеловеком...