Боишься ли ты темноты?

Я теперь старая, мне уже под восемьдесят. Внуки выросли, правнуки пошли. Сижу на лавочке у дома, грею кости на солнышке и думаю: сколько же всего в жизни было пережито. А самое странное, самое непонятное случилось со мной, когда мне всего двадцать годков было. Молодая, глупая, влюбленная. И даже не знала, что в этой любви моя погибель может крыться. Я из станицы. У нас там народ суровый, но справедливый. Парня моего, Петра, я с детства знала. Росли на одной улице, в школе за одной партой сидели. Красивый был, чернобровый, работящий...

Я никогда не была трусихой. Даже наоборот — считала себя человеком приземленным, с крепкими нервами и здоровым скептицизмом. До тридцати пяти лет я вообще не верила ни в какую чертовщину. А теперь вот сижу и думаю: а была ли та квартира на самом деле? Или это просто дурной сон, который затянулся на пять лет? Снимала я ее в спальном районе одного небольшого городка. Город даже называть не хочу — мало ли, вдруг эта квартира до сих пор стоит, и кто-то в ней живет, мучается. Дом был старый, еще пятиэтажка-хрущевка, каких тысячи...

Я не помню названия того лагеря. Честное слово, сколько ни пыталась потом вспомнить — хоть убей, вылетело из головы. И лица девчонок, с которыми мы жили в одной комнате, стерлись, как старая фотография на солнце. Но голос… тот голос, что звал меня из темноты, я не забуду никогда. Мне было двенадцать. В том возрасте все кажется приключением. Особенно когда ты из холодного северного города едешь на поезде в Краснодарский край, к морю. Сосновый лес, чистейший воздух, и впереди целая смена счастья....

Мне сейчас далеко за шестьдесят, но тот вечер я помню так, будто это было вчера. Лето 1973 года выдалось жарким и пыльным. Я работала на ферме, доила коров и таскала бидоны с молоком. Мне было восемнадцать, и вся моя жизнь умещалась между коровником, домом и редкими посиделками с подружками на лавочке. Звали меня тогда просто — Нюрка. А подружек было двое: бойкая Зинка и тихая, мечтательная Клавка. Работали мы вместе, уставали страшно, но молодость брала свое. И вот как-то в обеденный перерыв Зинка, понизив голос, сказала: — Девки, айда вечером к Анисье? Она тут недалеко живет, у леса...