Анна Милова пишет

Часы лежали у меня в ящике стола десять лет. Я давно перестала носить их на руке, но и выбросить не могла. Корпус потемнел, ремешок потрескался, стекло покрылось тонкой сеткой царапин. Стрелки стояли на одном и том же времени. Отец носил эти часы всю жизнь. Он снимал их только перед ванной и перед дракой с жизнью, если можно так сказать. Когда он умер, часы оказались у меня вместе с пачкой квитанций, ключами от старого гаража и синей ручкой без колпачка. Я положила их в стол и больше не трогала....

Дочь купила мне абонемент на танцы. — Мам, — сказала она, не поднимая глаз от телефона, — тебе надо выйти из дома не в магазин и не в поликлинику. Просто выйти. Я сначала обиделась. Потом посмотрела на себя в зеркало в коридоре и поняла, что она права хотя бы наполовину. После развода я стала двигаться, как человек, который все время ждет, что его кто-то окликнет с плохой новостью. Дома было тихо, и эта тишина начинала мне мешать. Дом культуры стоял в старом районе, за сквером, где летом в липах сидели воробьи, а зимой темнели скамейки...

Я не любила родительские собрания по одной простой причине: там всегда звучали уверенные чужие голоса и почти никогда — настоящая правда. Перед тем вечером я шла в школу с таким чувством, словно иду не к учителю, а на разбор собственной несостоятельности. В дневнике у сына снова были замечания. Не двойки даже, а эти мелкие, особенно обидные записи вроде «болтал на уроке» и «не подготовил тетрадь». Я заранее придумала себе три оправдания. Потом поняла, что ни одно не звучит убедительно. Класс был полупустой, с желтым светом на потолке и запахом мокрых курток...

Пес появился у нашей калитки в тот вечер, когда я впервые за много дней перестала делать вид, что у меня все в порядке. Днем я поругалась с мужем. Не из-за чего-то большого, а из-за привычных мелочей, которые со временем становятся хуже любой катастрофы: он опять забыл позвонить, опять пришел поздно, опять сказал, что устал и потом все объяснит. Я кивала, ходила по кухне и чувствовала, как внутри у меня поднимается не злость даже, а глухая, тяжелая обида. К вечеру я мыла чашки и старалась не думать ни о чем...