Душевная реставрация

– Опять, это что? Сергей щёлкнул пальцем по маленькой коробочке с кремом и поставил её на стол так, будто я принесла домой что-то постыдное. А рядом уже лежали два пакета с продуктами. Всё это было куплено с моей карты. И вот уже семь лет у нас почти каждый поход в магазин заканчивался одинаково: еду он ел молча, а мои тюбики обсуждал вслух. Я сняла куртку и поставила пакеты на табурет. Кухня у нас маленькая, и так двоим тесно, а с его недовольством воздуха становилось ещё меньше. – Это крем, - сказала я...

Все ждали ответа, чей это сын. Но страшнее оказался другой вопрос Конверт лежал у Тамары в сумке весь день, и от этого обычная кожаная ручка будто стала тяжелее. Борис сидел на кухне и медленно разглаживал складку на старой клеёнке, словно от этого зависело, удастся ли им прожить этот вечер без чужих слов. В нашем подъезде стены тонкие, а жизнь у людей, как водится, ещё тоньше. Я много лет наблюдала за этой семьёй и, признаться, считала их почти образцовыми. Не в том глянцевом смысле, где все улыбаются на фото, а в простом, человеческом...

Сестра плакала в трубку так, что слова тонули. – Срочно приезжай. Я уже натягивала куртку и всё-таки успела подумать: что могло случиться в десятом часу вечера, если она даже маме не позвонила, а сразу набрала мне? Но я поехала. Конечно, поехала. У нас с детства было простое правило: если одна падает, вторая подхватывает. Она жила через три квартала, в новом доме у парка. Я доехала быстро. Лифт, седьмой этаж, тёмная площадка, её дверь. И уже там мне стало не по себе. Не потому, что было тихо. Тишина ведь бывает разной...

Лет пять я произносила слово "нарцисс" так уверенно, будто оно могло объяснить всю мою жизнь. А потом в обычном кафе не смогла ответить на вопрос, какой чай хочу, и впервые испугалась не его, а себя. Мне нужно это сказать сейчас, потому что недавно дочь спросила меня за ужином: – Мам, а ты сама чего хочешь? Вопрос был простой, домашний. На столе остывали котлеты, пахло укропом и чёрным хлебом, а я вдруг почувствовала, что держу вилку слишком крепко. Словно от правильного ответа зависело не настроение вечера, а что-то куда большее...

Он никогда не изменял, не пил, не кричал. И всё равно мы оба были несчастны. Знаете, я часто думаю, что самые трудные истории не там, где всё громко, страшно, с хлопаньем дверей и битьём посуды. Куда тяжелее распознать беду в доме, где всё прилично, чисто, спокойно, где мужчина приходит вовремя, ест молча и спрашивает: "Чай будешь?" Именно в такой тишине Лидия и прожила много лет. По вечерам она ставила на стол две чашки, резала хлеб тонко, почти прозрачно, и почему-то всё чаще смотрела не на мужа, а на расстояние между этими чашками...