Андрей Притиск | Нагваль Модест

Карлос Кастанеда и Нагваль Модест (Пустыня. Кактусы. Луна. Дон Хуан опять исчез.) Кастанеда: — Дон Хуан говорил, что нагваль — это человек между мирами. Нагваль Модест: — Я между мирами, да. Между холодильником и диваном. Кастанеда: — Это не то, что он имел в виду. Модест: — Он жил в другой реальности. Там холодильников не было. Кастанеда: — Ты можешь остановить мир? Модест: — Нет. Но могу остановить себя. Иногда это даже страшнее. Кастанеда: — Дон Хуан делал это с помощью намерения. Модест: — Я делаю с помощью понедельника. Кастанеда: — Дон Хуан говорил, что человек — это кокон света. Модест: — А я думаю, что человек — это Wi-Fi с плохим сигналом. Кастанеда: — Тогда шаманы — это роутеры? Модест: — Да. И у всех пароль слишком сложный. Кастанеда: — Ты видишь энергетические волокна вселенной? Модест: — Иногда. Но чаще вижу провода зарядки. Кастанеда: — Это иллюзия. Модест: — Да. Особенно когда зарядка не работает. Кастанеда (задумчиво): — Дон Хуан говорил, что воин должен быть безупречным. Модест: — Я безупречен. Просто мои упущения тоже безупречны. Кастанеда: — Это парадокс. Модест: — Нет, это вторник. Кастанеда: — Ты когда-нибудь разговаривал с союзником-духом? Модест: — Да. Он сказал: «Выключи свет, я устал быть мистическим». Кастанеда: — Дон Хуан бы не поверил. Модест: — Он просто не говорил с ленивыми духами. Кастанеда: — Как ты воспринимаешь смерть? Модест: — Как спойлер к жизни. Кастанеда: — Дон Хуан говорил, что смерть — лучший советчик. Модест: — Тогда почему она всегда молчит? Кастанеда: — Ты уверен, что ты нагваль? Модест: — Нет. Но мне нравится слово. Звучит как имя кота. Кастанеда: — Дон Хуан сказал бы, что нагваль — это сила. Модест: — Кот тоже сила. Особенно в три часа ночи. Они молчат. Луна висит над пустыней. Кастанеда: — А если всё это просто книга? Модест: — Тогда мы второстепенные персонажи. Кастанеда: — Это плохо? Модест: — Нет. Главных обычно убивают первыми.

Георгий Гурджиев и Нагваль Модест сидят за столом. Свеча, чай, странные приборы. Гурджиев: — Ты, Модест, говоришь, что просветлён. Но я смотрю — ты моргаешь. Значит, спишь. Нагваль Модест: — Я моргаю, чтобы не видеть вашу реальность. Это техника нагваля. Гурджиев: — Ха! В моей школе за такое платят три года и ещё благодарят. Модест: — А у меня школа бесплатная. Только ученики платят кармой. Гурджиев: — Плохой бизнес-модель. Ученики должны платить деньгами, потом кармой, потом снова деньгами. Так они лучше просыпаются. Модест: — А если они проснутся полностью? Гурджиев (серьёзно): — Это катастрофа для школы. Модест: — Я учу людей исчезать из матрицы. Гурджиев: — Я учу людей появляться в матрице. Разница в том, что твои ученики исчезают тихо, а мои — громко и с долгами. Модест: — А как вы определяете, что человек спит? Гурджиев: — Очень просто. Если он задаёт умные вопросы — спит. Если не задаёт — спит глубже. Модест: — А если молчит и смотрит в пустоту? Гурджиев: — Это уже преподаватель. Модест: — Я говорю, что мир — иллюзия. Гурджиев: — Я говорю, что иллюзия — это мир. Мы оба правы, но мои ученики платят больше. Модест (поднимает палец): — Истина в том, что нет истины. Гурджиев: — Ошибка. Истина в том, что за истину можно брать деньги. Модест: — А если человек полностью пробудится? Гурджиев: — Он перестанет ходить на семинары. Поэтому мы ему не позволяем. Оба молчат. Свеча трещит. Гурджиев: — Скажи честно, ты реально нагваль или просто хорошо выглядишь на фотографиях? Модест: — Я нагваль в будни. В выходные — просто человек с мистическим брендом. Гурджиев: — Уважаю. Это и есть четвёртый путь: духовность как маркетинг.

Диалог Пелевина и Нагваля Модеста Где-то в промежутке между рекламным сервером и пустотой. Пелевин: Ты утверждаешь, что мир — сон. Но сон — это тоже продукт нейронной рекламы. Сначала корпорации продали человеку личность, потом духовность, теперь продают выход из личности. Нагваль Модест: Ты слишком веришь в корпорации. Корпорации — тоже сон. Реклама — сон. Даже твой сарказм — сон сна. Пелевин: Сарказм — это последняя форма свободы в симуляции. Когда понимаешь, что ты NPC, остаётся смеяться над сценарием. Нагваль Модест: А когда перестаёшь смеяться, остаётся исчезнуть из сценария. Это и есть пробуждение. Пелевин: Пробуждение — самый продаваемый товар XXI века. Ты продаёшь пустоту в красивой упаковке метафизики. Буддизм с доставкой курьером. Нагваль Модест: А ты продаёшь разоблачение, которое не ведёт никуда. Твоя деконструкция — комфортный ад для ума. Пелевин: Ад — это когда думаешь, что вышел из Матрицы, а на самом деле купил премиум-подписку на иллюзию выхода. Нагваль Модест: Рай — это когда понимаешь, что Матрицы никогда не было, а была только пустота, которая играла в подписку. Пелевин: Ты мистифицируешь пустоту. Пустота — это просто отсутствие контента. А человек — платный пользователь контента. Нагваль Модест: Ты демистифицируешь сон, но боишься демистифицировать демистификацию. Пустота — это не отсутствие. Это то, что смотрит через тебя, пока ты пишешь ироничный роман. Пелевин: Если пустота смотрит, то она тоже персонаж. А любой персонаж — продукт нарратива. Значит, пустота — бренд. Нагваль Модест: Тогда и бренд — пустота. И твой роман — пустота. И ты — пустота, которая пишет пустоту о пустоте. Пелевин: Прекрасный бизнес-план. Можно выпускать лимитированное издание «Пустота Deluxe». С подписью нагваля. Нагваль Модест: Ты уже это делаешь. Просто называешь это литературой. Пелевин: А ты называешь это пробуждением. Разницы нет. В обоих случаях читатель остаётся в своей комнате с ноутбуком и кредитной картой. Нагваль Модест: Иногда остаётся. Иногда исчезает вместе с комнатой, ноутбуком и кредитной картой. Это редкие читатели. Они не покупают твои книги. Пелевин: Тогда они не существуют. Если о них нельзя сделать экранизацию, их нет. Нагваль Модест: Вот именно. Те, кого нет, и просыпаются. Пелевин (после паузы): Если всё сон, зачем писать? Нагваль Модест: Чтобы сон увидел, что он сон. Иначе он станет романом. Пелевин: Тогда я — вирус сна. Нагваль Модест: А я — сон, которому снится, что у него есть вирус. И оба исчезли, оставив читателю комментарии под видео.