Студия Дизайна АМДизАрт

В 1770-х в Лондоне появился предмет, который пережил королев, империи и даже панк-революцию. Диван Честерфилд. Глубокая посадка, спинка в уровень с подлокотниками, каретная стяжка — пуговицы, как будто пули в кожу. Изначально — мебель для джентльменских клубов, где курили сигары и обсуждали, кого пора снять с поста. А что, разве можно было сидеть на диване и не демонстрировать статус? Именно этим Честерфилд и занимался: говорил за хозяина громче, чем портрет предков над камином. Викторианская эпоха обожала его массивность...

В 1620-е в Европе случился парадокс: золото из Нового Света уже не так щедро плывёт, войны пожирают казну, а мода на блеск — только разгорается. И что делают аристократы? Начинают украшать всё, что под руку попадётся. Парадный зал? Декорируем до последнего угла. Стены не просто белёные, а покрытые росписью, что имитирует мрамор. Карнизы — гипсовые, но расписанные под золото. Даже мебель в барокко порой дешевле, чем кажется: дубовую ножку обернули резьбой и покрасили так, что выглядит как из слоновой кости...

В 1884 году на барселонском холме началось строительство, которое не завершено до сих пор. Саграда Фамилия Антонио Гауди — будто гигантские сталактиты, которые выросли не из камня, а из сна. Башни напоминают песчаные замки на пляже, но не рухнули от первой волны, а превратились в городскую икону. Гауди говорил: «Природа — мой учитель». И правда: его фасады текут, как лавовые потоки Монсеррата. Разве можно было тогда строить не прямыми линиями, а линиями живого организма? Оказалось, можно. И нужно...

В Лос-Анджелесе в 1960-х дом можно было назвать как ребёнка — и он становился персонажем. Bob Hope House, Rainbow House, Chemosphere… Согласитесь, звучит не как адрес, а как титры к фильму. Возьмём Chemosphere — 1960 год, архитектор Джон Лотнер. Летающая тарелка на ножке-столбе, зависшая над голливудскими холмами. В кино её снимали десятки раз — от боевиков до «Симпсонов». И разве не странно: футуристический диско-павильон оказывается… просто жилым домом с диванами и посудомойкой? А Rainbow House в Лондоне — фасад расписан полосами всех цветов спектра...

В 1967-м газета Life писала: «В будущее мы войдём в серебряных комбинезонах». Вошли, конечно, но в худи и кроссовках. И вот вопрос — а что из сегодняшних интерьерных восторгов 2025-го действительно переживёт десятилетие? Материалы-универсалы точно. Камень, который идёт и на столешницу, и на полку в ванной. Древесина в спокойных оттенках, будто выцветшая — она не стареет, а, как вино, набирает благородство. Ткани с фактурой, которые «работают на ощупь», а не только на картинку в Instagram. Всё это — не прихоть года, а фундамент...

В 1974-м в журнале «Наука и жизнь» показывали чудо техники: шкаф, который днём — библиотека, ночью — кровать. Читатели ахали: как в Америке! Сегодня — снова актуально. Многофункциональные пространства — это не только про малогабаритки. Это про ритм, где квартира должна успеть за хозяином. Утром в той же комнате зум-колл с коллегами, вечером — ужин для друзей. А завтра приезжает тёща — и диван превращается в гостевую кровать. Всё просто? Но разве не в этом весь фокус — пространство работает на вас, а не наоборот...

В 1979-м в Милане архитектор мог отделать не только пол, но и стены, и потолок ореховым шпоном — и называл это «капсулой». Сегодня мы говорим проще: material drenching. Зачем так радикально? Чтобы не отвлекаться. Чтобы погрузиться. Чтобы почувствовать себя не в комнате, а в огромной деревянной шкатулке, каменной гроте или бархатном театральном ложе. Классика — дерево. Панели, паркет, потолочные балки. И вдруг понимаешь: ты словно внутри гигантского карандашного футляра. А если это мрамор? Получается храм, где даже эхо звучит тяжелее...

В 1977 году в Нью-Йорке архитектор Марио Ботта сказал: «Интерьер — это не коробка, это плащ». И ведь точнее не скажешь. Тёмные текстуры — бархат, шёлк, дерево с глубоким отливом — действуют как сумерки после полудня. Они не пугают, а прячут. Как кулисы театра, где вы — зритель и актёр одновременно. А что, разве мы не ищем уюта в том, чтобы стены будто закрыли глаза за нас? Драпировки. Когда ткань спадает тяжёлой волной, это не просто штора, это занавес между вами и остальным миром. Там — повседневность, здесь — ваш спектакль...

В 1972-м в Милане архитектор Пьеро Порталуппи показал комнату без окон, где стены обиты тёмным бархатом. Казалось — не интерьер, а кулиса театра. С тех пор понятие «обволакивающего» пространства стало модным. Темные текстуры — это как густая ночь, которая защищает. Бархатные драпировки, ковры в стену, мебель-кокон. Кресло «яйцо», диван-объятие: сидишь — и будто укрыт плащом. Обволакивающий интерьер не про показ, а про ощущение — чтобы войти и раствориться. Не комната, а объятие. Но современность требует обратного: гибкости...

В 1973-м английские обои «Sanderson» выпускали коллекцию, где даже плафон настольной лампы был в том же принте, что и диван. Казалось бы — куда уж больше? Но мода на pattern drenching — «заливку» пространства узором — сегодня возвращается. И снова обволакивает с ног до головы. Всё в ритме орнамента: стены, шторы, подушки, абажуры. Входишь в гостиную — и словно в клетку шахматной доски или в пестрый калейдоскоп. А разве не страшно так перегрузить интерьер? Оказывается, нет. В правильных руках принт не давит, а создаёт целый мир...

В 1970-е, когда скандинавские архитекторы смотрели на сосну не как на брус, а как на живой организм, родилось новое увлечение — мебель без прямого угла. Не рубленая, а текучая. Не отчерченная линейкой, а будто выросшая сама. Что это значит? Стул уже не похож на строгого надзирателя, а скорее на обнявшего вас соседа. Диван — не прямоугольный блок, а волна, которая приняла форму тела. Даже журнальный столик — не квадратный солдатик, а камушек, который будто достали из горной реки. Разве можно в таком интерьере чувствовать себя скованным? Canadian Log Homes, к примеру, показывает, как дерево, сохранившее свои изгибы, превращается в предмет, одновременно утилитарный и скульптурный...

В 1940-е в холодной Швеции придумали жить «без излишеств» — белые стены, чистые линии, всё функционально. А в то же время в Японии уже веками возводили дома, где татами, дерево и тишина. И вдруг оказалось: север и восток переговариваются. Japandi — это как союз двух интровертов. Один приносит светлый минимализм, второй — философию покоя. Но загвоздка в том, что вместе они перестают быть скучными. Белая геометрия получает шероховатость дерева, строгие кресла — плед с грубой вязкой, холод керамики — чашку с неровным краем...