Авиатехник

В лесах под Тюменью, где сосны стоят плотно, будто нарочно загораживая небо, а тропы то и дело теряются среди бурелома, с давних пор люди натыкались на странные следы. Поначалу на них не обращали особого внимания, списывая на игры воображения или на то, что кто-то из местных решил подшутить, оставив на влажном песке у ручьёв и полян отметины, напоминающие борозды от огромного тела. Но со временем таких находок становилось всё больше, и игнорировать их было уже невозможно. Следы выглядели так, будто...

В 1981 году в Рязани, в старой городской больнице, что стояла на окраине, неподалёку от железной дороги, где по ночам слышался протяжный гул проходящих составов, а по утрам воздух был пропитан запахом лекарств и хлорки, работала молодая медсестра по имени Ольга. Она устроилась туда сразу после училища, полная решимости помогать людям, облегчать их страдания и делать мир хоть чуточку лучше. Поначалу ей было непросто: ночные дежурства давались тяжело, вид больных, их стоны и просьбы порой выбивали...

В тех местах, где лес подступает к посёлкам вплотную, будто сдерживаемый лишь тонкой невидимой чертой, давно уже шепчутся про участок, в котором не слышно птиц. Поначалу это казалось мелочью, чем-то таким, на что не стоит обращать внимания: ну нет сегодня птиц, завтра появятся, улетели за кормом, испугались грозы, всякое бывает. Но те, кому доводилось идти той тропой, возвращались с бледными лицами и старались не рассказывать, что именно их напугало, а если и говорили, то сбивчиво, будто сами не верили собственным словам...

В 1982 году в Ростове-на-Дону, где по утрам город постепенно просыпался под гул трамваев и запах свежего хлеба из булочной на углу, а вечерами окна домов загорались тёплым светом, будто кто-то зажигал тысячи маленьких фонарей, женщина по имени Елена купила старинное зеркало. Она не планировала приобретать ничего подобного, всё вышло случайно: в тот день Елена зашла на блошиный рынок, что раскинулся у старого парка, просто чтобы скоротать время, отвлечься от однообразия будней и посмотреть на чужие вещи, в которых, казалось, хранилась целая жизнь...

В 1957 году в Аризоне, где небо такое огромное и синее, что кажется, будто оно давит на плечи, а солнце выжигает землю до белёсого оттенка, жил пастух по имени Том Рид. Он не был ни знаменитостью, ни человеком, о котором пишут в газетах, — обычный парень с обветренным лицом, привыкший к долгим переходам по выжженным равнинам и к тому, как по ночам звёзды висят так низко, что, кажется, можно дотянуться рукой. Том пас овец на отдалённых пастбищах неподалёку от Солёных равнин, где редко встречались люди, а единственными звуками были блеяние овец, скрип седла и далёкий вой койотов...

В небольшом посёлке, что притулился у подножия пологих холмов, где ветер годами носил по улицам пыль да сухие листья, а по весне ручей, вздувшийся от талых вод, шумно пробивал себе дорогу сквозь остатки зимнего снега, стояла старая кузница. Она появилась здесь так давно, что никто уже толком не помнил, в каком году её построили, да и имя кузнеца, который первым разжёг в ней горн, стёрлось из людской памяти, будто кто-то нарочно вычеркнул его из всех рассказов. Кузница выглядела угрюмо даже днём:...

В деревне под названием Залесье, что раскинулась среди невысоких холмов и перелесков, где по утрам туман стелился над полями, а к полудню солнце выгоняло его в овраги, стоял старый колодец. Он был сложен из потемневших от времени камней, скреплённых известковым раствором, и с виду ничем не отличался от десятков других деревенских колодцев — разве что сруб над ним давно сгнил, да ворот покосился, будто устал держать на себе тяжесть лет. Местные обходили его стороной, хотя в округе хватало и других...

В 1976 году в Уфе, в обычной пятиэтажке на окраине города, где по утрам пахло свежим хлебом из соседней булочной, а вечерами за тонкими стенами слышались голоса соседей и тихий гул телевизора, жил пенсионер по имени Николай Степанович Морозов. Он вышел на пенсию двумя годами раньше, отработав всю жизнь слесарем на заводе, и поначалу никак не мог привыкнуть к тому, что теперь у него столько свободного времени. Раньше его день был расписан по минутам: подъём в шесть, завтрак, дорога на работу, смена, возвращение домой, ужин, короткий отдых — и снова сон, чтобы наутро всё повторилось...

В 1979 году на небольшой железнодорожной станции, затерянной среди бескрайних полей и перелесков, жизнь текла размеренно и предсказуемо, будто сама железная дорога задавала ей чёткий, неумолимый ритм. Станция называлась Берёзовка, и хотя по меркам больших узлов она была совсем скромной, для местных жителей она оставалась сердцем округи: сюда прибывали составы с товарами, отсюда уезжали в города те, кто мечтал о другой жизни, а по вечерам на перроне собирались люди, чтобы проводить взглядом проходящие пассажирские поезда, чьи окна светились уютным жёлтым светом...

На побережье, где солёный ветер годами шлифовал прибрежные скалы, а море то ласково перекатывало гальку, то с грохотом швыряло волны на берег, рыбаки жили по ритму приливов и отливов, знали каждый поворот течения, каждую подводную гряду, где держится треска, и каждый камень, о который можно разбить днище. В тех краях люди были неразговорчивые, привычки менять не любили, а если и рассказывали истории, то не для забавы, а чтобы предупредить: мол, тут тебе не равнина, тут климат иной. Рыбацкий посёлок...

В конце семидесятых, когда по Каме ещё ходили баржи и на берегу то и дело слышался гул моторов, а вечерами над водой стелился туман, жители прибрежных домиков начали замечать странное. По ночам, когда деревня затихала и даже собаки переставали брехать, с реки доносился плач — тонкий, протяжный, такой, что по спине сразу бежали мурашки. Поначалу люди думали, что это ветер гудит в камышах или где-то на дальнем перекате бьётся о камни вода, но потом поняли: звук слишком уж похож на человеческий, будто кто-то горько всхлипывает, зовёт на помощь, да только слов не разобрать...

В восьмидесятых, когда деревня Подгорное ещё держалась на плаву и люди не спешили перебираться в город, на окраине, у самого склона, где лес уже начинал густеть и прятать тропы, лежали камни, про которые старики говорили шёпотом. Их звали звенящими, и не просто так: если взять палку потяжелее да ударить по такому, он отзывался не глухим стуком, а долгим, чистым звуком, будто где-то вдалеке ударил колокол, только ниже, глубже, так, что зубы начинали мелко вибрировать, а в груди становилось тесно....