Мирная

872 2 Белая ночь, тёмная улица, погасший фонарь, умолк звонарь. У аптеки - картотека тел. Леденящего кровь воспоминания безжалостного испытания, выпавшего на Невского человека. Тихо, неспешно мимо аптеки по мостовой проходил новый или очередной безвестный прохожий. День выдался тёплый, погожий. У этой аптеки пусто. Пронеслось: - Слава Богу. В котомке не густо, в полном отсутствии грусти шел со смены своей дорогой. За пару кварталов до изученного штукатуркой поворота увидел женщину, медленно сползающую вниз по резным, дорого кованым, когда-то давно определявшим статус воротам. Сейчас всё равно. Тонкие руки хватались за металлические ветки, пальцы не слушались, разжимались, подгибались колени, закрывались глаза. Обмякла, слегла. Без резких движений прохожий подошел ближе, стал на колени, приподнял ей голову, уложил на руку, приложил нашатырь. - Красивая. Очнулась. - Нужен поводырь? Улыбнулась едва. - Дорогу знаешь? Кивнула. - Пора. Мальчик маленький из тёмного окна долго-долго смотрел им вслед, На свет проявленного человеческого тепла. Осталось в пямяти с тобой напоминание, что кроме стенания, прохожего, на тебя похожего, временно обессиленного жаром и холодом, жаждой и голодом, можно просто довести домой.

872 1 Геополитика голода. Твёрдая Бадаевсъкая геральдика холода, Вымороженная наоборот нижняя и верхняя надежда продуктовая, жадным жаром пожара расплавленного сахара. Разный земной коэффициент Аккуратно высчитывал туманным сознанием каждый блокадный пациент. Учились ходить с поклоном В сторону ветра, который сдувал без труда хвойные, запредельной пыткой измождённые, прямоходящие тела. Добирались до хлебной очереди чаще не с первой и не со второй попытки. Падали. Одышкой отдыхали. Холодно. Продолжали. Вставали. В очередь. Отдавали типографские бумажки номерные, Получали нормы в граммах сложного по составу изделия, напоминавшего хлеб. Каждый раз надеялись на излишки. Плакали, сжигая последние книжки, Извлекая едва уловимые излишки тепла. Поминали ушедших Пустыми рамами в Эрмитаже. Пока Автор "Седьмую" писал За искусство жизни временно отвечал Дорофеев. Не без помощи крылатых небесных корифеев Преобразовал механику маятника в электрические импульсы. Метроном в эфире больше не искал микрофона. Инженер Победоносец сделал сердце города фоном. Пульс этого звона Как колокол с иконы Ежедневно напоминал всем, кто рано вставал, кто не спал, замерзал, что Он всё видел и знал. Помогал. Незаметными научными открытиями, Белковыми дрожжами Шаркова и последующими гидроцеллюллозными событиями. Мандаринами грузинскими на 31.12.1941 с доставкой от Твердохлеба. Силой воли, выпавшей на долю трудников ВИР Вавилова, Полями капустными у Казанского, хвойным настоем, Сверхчеловеческим алиментарным настроем тысяч отважных людей. За каждым пристально Ангелы присматривали глазами удивительными детских игрушек, стоящих без оков рядом с ящиками в центре рабочей площади у токарных станков. Память о тех временах Застыла в резных капителях Весенней выпадает капелью Поёт ростральной свирелью Вперёд Потомкам Негромко О том, чтобы не было, О том чтобы не было, О том чтобы не было больше таких потерь.

47. Задел, на зимовку. Тактичечкая подготовка отопительного сезона дома без мезонина, не одну мину, почившего на свою кровлю. Очередной поход. История сложена. Доля кровлей переложена. Новым поколением. Преклонением колен. Отмаливали не раз. Холод отправлял в новый заход за углем. По тревоге оделся. Отправился. Походкой пингвина в штанах старшего брата. Калоши хлюпают, Рукава свисают, Мешают собирать новогодний мешок подарков Ноября. Даешь, Страна угля. Кажется, что чуть быстрее стареешь, от самого рождения и до обретения крупинок опыта человеческой любви и тепла. С пропавшего углем, потёртого тёмно-зелёного дивана Он пока мало, что видел сквозь кровавую пелену рукотворного тумана. Не успел познать, что такое "вина". Ему в декабре 12. Он родился в 14-м. Тогда, Когда Уже была Война.

46. Юна юна. Свободна душой. Черноока. С лёту, с наскока срывается на первую линию без страха и упрека. Своя в доску. По утрам не тратит времени на прическу. Ласково прячет утро под маску, Редкая улыбка вечерняя, под ней не видна. Одна. Жива милосердная сестра бесконечной надеждой, мольбой за жизнь брата-штурмовика, одиноким ранением которого, временно, на паузу ставила игра. Юна в детстве жадно познавала секреты сюжетов Final fantasy, Final fantasy 2, 5 и 16, заманчиво сложенных в зазеркальях реальности. Юность тратила в командировке на самой дальней границе сакральности. Не считала годы. По колено в грязи, off-line изучала природу паузы породы, упакованной в 5 миллиграмм и несколько часов so sтопой и без боли, посреди уставшего туманами поля. Взглядом за руку держала. По дороге повторяла: - Я здесь. Я с тобой.

45. Уложил. Не считал. Одного дважды на себе выносил. Тот потом звонил. Часто. Благодарил. Одного отпустил. Сохранил! Жизни свет В своем и чужом сердце, В штурме ключевом смог. С запасом отдать долг. Тем временем, внутри стиралась граница с забвением. Душа рвалась в ранение. Заметили. Перевели за две линии. Встретили. Заполнили отвлечения Задачами техники починения. Генерил свет и тепло тем, кто все еще там, Двигает линии По лунным полям. Любил. Искал. Ждал. Не верил. Знал. Соблюдал. Выполнял. Снова искал. Выход. Небесный тихоход. Опыт пограничного времени. Птицы-тройки стремени. Каждый раз в Воскресение Обменивал забвение На вечное движение Животом вперед. Какое время, Такой народ!