Алёна Лесная | Рассказы о главном

Звонок в дверь раздался в четверг, в половине одиннадцатого утра. Вера Петровна как раз опускала в чашку пакетик с мятой — той самой, что сушила ещё в сентябре на подоконнике, раскладывая листья на чистой марле. Палец дрогнул, пакетик ушёл на дно, обжигая кипятком. Она не ждала гостей. Последний раз в эту дверь звонили так настойчиво пять лет назад, когда участковый принёс бумагу о том, что дочь снялась с регистрации. «Добровольно», — сказал он тогда, пряча глаза. И Вера Петровна кивнула, будто её это уже не касалось...

Света смотрела на разбитый экран телефона, и осколки стекла отражали её собственное испуганное лицо, разбитое на сотню мелких кусочков. Сообщение от незнакомца горело в памяти занозой: «Не доверяй ему. Я знаю, что он скрывает». Руки тряслись так сильно, что она боялась уронить телефон окончательно. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она перечитала сообщение раз, второй, третий — и вдруг внутри, где-то глубоко под слоем страха, проснулась странная, колючая злость. Она устала бояться...

– Оль, привет. Ты только не ругайся… Меня уволили. И квартиру отбирают. Голос младшей сестры в телефонной трубке дрожал так, будто слова цеплялись друг за друга и рвались. Ольга как раз проверяла диктанты – перед ней лежала стопка тетрадей, пахнущих шариковой ручкой и мелом. За окном стоял ноябрь, мокрый снег бил в стекло. Она отложила красную ручку. – Подожди, Кать. По порядку. Кто уволил? Почему квартиру? Катя всхлипнула, зашмыгала носом: – Из салона уволили ещё полтора месяца назад. Я надеялась найти что-то, не говорила тебе, чтобы не волновать...

Аттракционы гудели, визжали дети, пахло сладкой ватой и попкорном. Тёма тянул меня за руку к колесу обозрения, а я лихорадочно искала в кошельке мелочь на билет. — Мама, ну скорее! Мы пропустим! — Сейчас, зайчик, — я наконец нащупала монеты и подняла голову. И замерла. Прямо у кассы стоял Игорь. Он был не один — рядом с ним красивая женщина в лёгком платье, а впереди двое малышей, девочка и мальчик, примерно трёх и четырёх лет. Игорь держал дочку за руку и что-то весело ей объяснял, показывая на колесо...

– Мама, я всё равно уеду. Рано или поздно. Ты не можешь держать меня здесь вечно. Ирина Васильевна медленно опустила чашку на стол. Чай выплеснулся на клеёнку, растёкся коричневой лужицей. Она посмотрела на меня не с гневом – с горькой, выстраданной обидой, которая за двадцать три года стала её главным оружием. – Конечно, уедешь. Бросишь мать, которая тебя одна поднимала, работала на двух ставках, ночей не спала, когда ты болела. А я тут останусь одна, и никого у меня больше нет. Ты этого хочешь, Лиля? Я сглотнула...