Запах лаванды в комнате был старый, словно пучки сушили ещё прошлым летом и с тех пор забыли заменить. Жаклин Лебрен опустила дорожную сумку на узкую кровать, провела пальцем по подоконнику, посмотрела на серый след на коже и поняла, что эту комнату готовили наспех.
Окно выходило во двор, но не в тот, парадный, с каштанами и каменной скамьёй, который она видела, подъезжая к дому. Отсюда открывался хозяйственный двор: поленница, бочки, тележка с навозом, курятник. Марта, поставив второй мешок у порога, молча оглядела стены и потолок. Потолок был низкий.
– Тут даже зеркала нет, – сказала Марта.
Жаклин не ответила. Она смотрела на дверь: простую, без замка, с железной щеколдой, какие ставят в комнатах для прислуги. В коридоре, по которому их вела экономка, она насчитала четыре двери до поворота. Все с медными ручками. Её дверь, пятая, стояла за поворотом, почти у чёрной лестницы.
– Может, других свободных не было? – предположила Марта без особой уверенности.
– Может, – сказала Жаклин.
Она села на край кровати. Матрас был набит соломой, не шерстью. В поместье Лебрен, которое она вела последние три года одна, солому стелили работникам. Гостям клали шерстяной тюфяк и два одеяла.
Но Жаклин не стала ничего говорить вслух. Не для того она ехала два дня по сентябрьским дорогам Бургундии, чтобы жаловаться на постель.
Предложение брака пришло через нотариуса в июле, когда виноград на склонах за домом только начинал наливаться. Мэтр Бернар привёз письмо и черновик условий от семьи де Морне. Жаклин прочла его дважды за столом, потом ещё раз на террасе, под старой грушей, где всегда думалось спокойнее.
Гаспар де Морне, тридцати четырёх лет, младший сын. Не наследник, но при поместье. Семья крепкая, земля хорошая, дом в два этажа с пристройкой, виноградники по южному склону, конюшня на шесть лошадей. Брак устраивала его мать Беатрис де Морне. Отец Гаспара умер четыре года назад, старший брат Реми управлял главным поместьем, а Гаспару отвели второй дом, поменьше, в двух лье от родового гнезда.
Всё это Жаклин знала ещё до письма. В округе новости расходились быстрее, чем курьеры.
Поместье Лебрен было небольшим: дом, сад, два поля, участок леса и право на мельницу. Отец умер, когда Жаклин было двадцать шесть, оставив ей всё, потому что братьев у неё не было, а двоюродный племянник жил в Лионе и в Бургундию не собирался. Три года Жаклин вела хозяйство сама. Не блестяще, но крепко. Крыша была перестелена в прошлом году. Долгов не было.
Ей было двадцать девять. По меркам её круга, возраст, когда замужество из вероятности превращается в необходимость. Жаклин не питала иллюзий. Она знала, сколько стоят её земли, сколько приносит мельница и что её приданое для семьи де Морне значит больше, чем её лицо.
Но предложение было достойным, и она согласилась приехать.
Ужин в первый вечер накрыли в большой зале. Стол был длинный, тёмного дуба, с тяжёлыми подсвечниками. Беатрис де Морне сидела во главе, хотя хозяйкой дома формально уже не была: поместье принадлежало старшему сыну Реми, который жил отдельно. Жаклин это отметила, но промолчала.
Беатрис оказалась женщиной сухой, прямой, с тёмными глазами, которые двигались быстрее, чем голова. Волосы под чепцом были полностью седые. Она говорила негромко, но каждое её слово в комнате слышали все, включая слуг у дверей.
– Дорога из Бургундии утомительна в сентябре, – сказала Беатрис. – Надеюсь, вы отдохнули.
– Благодарю, мадам. Комната удобная, – ответила Жаклин ровным голосом.
Она не стала уточнять, какая именно комната. Не сейчас.
Гаспар сидел по правую руку от матери. Он был выше, чем Жаклин ожидала, худощавый, с приятным спокойным лицом и карими глазами, которые смотрели внимательно, но не цепко. Руки у него были загорелые, с мозолями. Это Жаклин понравилось.
– Вы сами ведёте хозяйство? – спросил Гаспар, когда подали рыбу.
– Три года, – сказала Жаклин.
– Одна?
– С управляющим и четырьмя работниками.
Гаспар кивнул и больше не расспрашивал. Но она заметила, что он слегка улыбнулся, словно ответ его не удивил, а скорее подтвердил то, что он уже знал.
Беатрис направляла разговор легко и привычно. Она расспрашивала Жаклин о дороге, о здоровье, о погоде в её краях, о мельнице. Ни одного вопроса о будущем. Ни слова о договоре. Жаклин отвечала коротко, ела спокойно и наблюдала.
За столом присутствовала ещё невестка Реми, Катрин, женщина лет тридцати, тихая и бледная, которая сидела в конце стола и за весь ужин произнесла не больше десяти слов. Когда Беатрис обращалась к ней, Катрин отвечала быстро и коротко, как ученица перед наставницей.
Жаклин это тоже отметила.
После ужина Беатрис предложила пройтись по саду. Вечер был тёплый, пахло нагретым камнем и созревающим виноградом. Беатрис шла рядом, придерживая юбку на ступенях.
– Мой сын хороший человек, – сказала она. – Спокойный, трудолюбивый. Вам с ним будет легко.
Жаклин помолчала.
– Мне бы хотелось увидеть дом, в котором мы будем жить после свадьбы, – сказала она.
Беатрис повернула голову.
– Дом? Вы в нём находитесь, мадемуазель. Зачем Гаспару другой дом, когда здесь достаточно места для всех?
Жаклин посмотрела на тёмные окна второго этажа и на курятник за углом.
– Разумеется, – сказала она. – Достаточно.
***
Утром Жаклин встала рано, оделась без помощи Марты и вышла во двор до завтрака. Она хотела увидеть поместье при дневном свете, без хозяйки рядом.
Дом был большой, добротный, каменный, с двумя флигелями и внутренним двором. Конюшня стояла справа, за ней тянулись хозяйственные постройки. Виноградники начинались прямо за садом и шли по склону вверх, ряд за рядом, до самой рощи. Земля была хорошая. Это видно сразу, если знаешь, куда смотреть.
Жаклин обошла дом по кругу. Главный вход выходил на юг. Парадные комнаты располагались на втором этаже, окнами к каштанам. Её комната была на первом, в северном крыле, рядом с кладовыми.
Она остановилась у колодца и увидела Гаспара. Он шёл от конюшни, на ходу вытирая руки тряпкой.
– Вы рано встаёте, – сказал он.
– Привычка.
– Я тоже. Мать считает это деревенской манерой.
Он улыбнулся, и Жаклин впервые увидела его лицо без напряжения. Без матери рядом. Лицо было открытое, немного усталое, с морщинками у глаз от солнца.
– Можно задать вам вопрос? – сказала Жаклин.
– Конечно.
– Второй дом, о котором писал нотариус. Тот, что в двух лье отсюда. Он ваш?
Гаспар помедлил.
– Формально. Отец отписал его мне. Там нужен ремонт, крыша в восточной части прохудилась, и двор зарос. Мать считает, что разумнее жить здесь, пока дом не приведут в порядок.
– А вы?
– Я думаю, что мать во многом права. Здесь хозяйство налажено, прислуга есть, и ей проще, когда семья рядом.
Жаклин кивнула медленно.
– Сколько лет она здесь живёт?
– Всю жизнь. С тех пор как вышла за отца.
Он замолчал, и по его лицу Жаклин прочла то, чего он не сказал: мать не собиралась никуда уезжать. И не собиралась уступать место хозяйки.
Курица прошла между ними, деловито склёвывая что-то у колодца. Жаклин посмотрела на неё и вдруг почувствовала, как внутри поднимается то спокойное, холодное внимание, которое появлялось у неё всякий раз, когда на мельнице не сходились счета или когда арендатор начинал путано объяснять, куда делось зерно.
– Мне нужно увидеть этот дом, – сказала она.
– Зачем? – спросил Гаспар, и в его голосе не было отказа, только удивление.
– Потому что мне предлагают в нём жить.
Они поехали после обеда. Беатрис узнала о поездке от Гаспара и промолчала, но Жаклин видела, как сжались её губы, тонкие и бледные.
Дом стоял на пригорке, в окружении лип. Он был вдвое меньше родового поместья, одноэтажный, с мансардой и длинной пристройкой, которая когда-то служила давильней для винограда. Стены были целые, кладка крепкая. Крыша действительно требовала починки, но только над восточной частью. Двор зарос, калитка покосилась, ставни закрыты.
Жаклин обошла дом снаружи, потом вошла внутрь. Гаспар шёл за ней, молча отпирая двери.
Комнат было шесть, не считая кухни и кладовой. Потолки выше, чем в той каморке, которую ей отвели у Беатрис. Камин в главной комнате был широкий, с каменным карнизом. Окна выходили на юг, на виноградник. Пол засыпан пылью, но доски крепкие, без гнили.
Жаклин остановилась у окна и долго смотрела на виноградник. Лозы были старые, запущенные, но живые.
– Когда здесь последний раз собирали урожай? – спросила она.
– Два года назад. С тех пор руки не дошли.
– Земля ваша до рощи?
– До рощи и за неё, до ручья.
Жаклин обернулась.
– Здесь можно жить. И вести хозяйство.
Гаспар стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Свет из окна падал ему на лицо, и Жаклин увидела, что он смотрит на неё не так, как за ужином. Внимательнее. Серьёзнее.
– Мать хочет, чтобы мы жили в большом доме, – сказал он тихо.
– Я понимаю, чего хочет ваша мать.
Она подошла ближе и опустила руку на каменный подоконник. Камень был тёплый от солнца.
– А чего хотите вы, мсье де Морне?
Он не ответил сразу. Потом провёл рукой по волосам, привычным жестом, которого, вероятно, сам не замечал.
– Я хочу, чтобы всё прошло мирно, – сказал он наконец.
Жаклин кивнула. Она ожидала именно этих слов.
***
Вернувшись, она нашла Марту в своей каморке и закрыла дверь на щеколду.
– Расскажи мне про Катрин, – попросила Жаклин.
Марта уже успела поговорить с кухаркой. Это была одна из причин, почему Жаклин всегда брала её с собой. Марта умела разговаривать со слугами так, что те сами рассказывали больше, чем собирались.
– Катрин де Морне, жена старшего сына Реми, – начала Марта, присев на край кровати. – Замужем шесть лет. Приданое было хорошее, семья приличная. Но после свадьбы она переехала сюда и ни разу не распоряжалась домом. Всем ведает мадам Беатрис. Меню, расходы, прислуга, запасы. Катрин не может отдать приказ кухарке без одобрения свекрови.
Жаклин слушала, сцепив пальцы.
– А Реми?
– Реми живёт в главном поместье, но обедает здесь три-четыре раза в неделю. Катрин ездит с ним, только когда он сам её зовёт. Обычно она при свекрови.
– Дети?
– Двое. Мальчику четыре, девочке два. Кормилица живёт в доме. Катрин с детьми почти всё время, но воспитание контролирует мадам Беатрис. Даже одежду им выбирает сама.
Жаклин встала и подошла к окну. Во дворе служанка развешивала бельё. Белая ткань на верёвке хлопала по ветру.
– Марта, – сказала Жаклин, не оборачиваясь. – Достань моё хорошее платье. Тёмно-синее, с вышивкой. Завтра обсуждение договора.
Нотариус мэтр Бернар приехал к полудню. Это был человек средних лет, аккуратный, в тёмном сюртуке, с чернильными пятнами на пальцах. Жаклин знала его: он вёл дела её отца и составлял бумаги на мельницу.
Они сели в большой зале: Беатрис во главе стола, Гаспар справа, Жаклин напротив, нотариус в торце, с бумагами. Катрин не позвали. Марту тоже.
Мэтр Бернар разложил черновик договора, пояснил общие условия. Приданое Жаклин: поместье Лебрен с землями, мельница, рента. Со стороны жениха: содержание жены, обеспечение вдовьей доли в случае смерти мужа, право на проживание.
Жаклин слушала молча, пока нотариус не дошёл до пункта о проживании.
– «Супруга проживает в доме семьи де Морне при мадам Беатрис де Морне до времени, пока супругами не будет принято иное решение по согласованию с семьёй», – прочитал мэтр Бернар.
Жаклин положила руки на стол.
– По согласованию с семьёй, – повторила она. – Чьей?
– С семьёй мужа, разумеется, – сказала Беатрис.
Нотариус поднял глаза от бумаг и посмотрел на Жаклин, потом на Беатрис, потом снова на бумаги.
– Это стандартная формулировка, – сказал он осторожно.
– Нет, – сказала Жаклин. – Стандартная формулировка указывает место проживания супругов. Дом, в котором они живут. А здесь указано «при мадам Беатрис де Морне».
Тишина была короткой, но очень заметной.
Беатрис выпрямилась.
– Мой сын живёт в этом доме. Естественно, что его жена будет жить здесь же.
– Ваш сын, мадам, владеет собственным домом в двух лье отсюда. Я его вчера видела.
Гаспар шевельнулся на стуле. Жаклин не посмотрела на него.
– Этот дом непригоден для жизни, – сказала Беатрис.
– Он пригоден. Ему нужна починка крыши и месяц работы. Стены целые, камин исправен, земля при доме обработана, виноградники живые.
Беатрис посмотрела на Жаклин так, как смотрят на слугу, который вдруг заговорил за обедом.
– Вы были там?
– Вчера. С вашим сыном.
Гаспар откашлялся.
– Мама, я показал мадемуазель Лебрен дом, потому что она попросила.
– И не счёл нужным сказать мне.
Это не был вопрос. Беатрис произнесла фразу ровно, но воздух в комнате как будто стал плотнее. Мэтр Бернар промокнул лоб платком.
***
Жаклин выждала. Потом сказала:
– Мадам де Морне. Я не ищу ссоры. Я привезла с собой поместье, мельницу и ренту, которую мой отец выстраивал двадцать лет. Это моё приданое. Я хочу знать, какое положение я получу в обмен.
Беатрис сузила глаза.
– Вы получите мужа, содержание и имя.
– Имя я ценю. Мужа уважаю. Но содержание при чужом столе и комната с видом на курятник – это положение не жены, мадам. Это положение бедной родственницы.
После этих слов Беатрис встала из-за стола и вышла. Дверь за ней закрылась негромко, что было хуже, чем если бы хлопнула.
Гаспар сидел неподвижно. Мэтр Бернар собирал бумаги с таким видом, словно желал оказаться на любой другой дороге в Бургундии.
– Мадемуазель Лебрен, – начал нотариус. – Возможно, стоит продолжить завтра, когда...
– Когда что? – спросила Жаклин. – Когда мадам де Морне решит, хочет ли она меня видеть за ужином?
Мэтр Бернар промолчал.
Жаклин повернулась к Гаспару.
– Мсье де Морне. Скажите мне одну вещь, прямо и честно. Вы хотите жениться на мне или на моём поместье?
Гаспар поднял на неё глаза. Карие, тёплые, растерянные.
– На вас, – сказал он. – Поместье мне нужно, не стану врать. Крыша над вторым домом обойдётся в деньги, которых у меня сейчас нет. Ваша земля прилегает к нашей, это выгодно для обоих. Но я мог бы найти приданое и побольше. Мне предлагали.
– Тогда почему я?
– Потому что мне рассказали, что вы три года вели хозяйство одна и долгов не нажили. Я подумал: вот женщина, с которой можно строить дом.
Жаклин посмотрела на него долго. Потом спросила тише:
– Тогда почему вы позволяете вашей матери строить этот дом за вас?
Гаспар не ответил. Он сжал руки на столе, и Жаклин увидела, как побелели костяшки его пальцев.
Вечером Беатрис не спустилась к ужину. Прислуга сообщила, что мадам нездоровится. Гаспар ел молча. Катрин сидела на своём обычном месте, бледная и тихая, но один раз подняла глаза на Жаклин, и в этом взгляде было что-то, от чего у Жаклин заныло под рёбрами. Не осуждение. Благодарность.
После ужина Жаклин вышла в сад одна. Вечер был прохладный, с запахом дыма от кухни. Она села на каменную скамью под каштаном и стала думать.
Можно было уехать утром. Собрать вещи, сказать мэтру Бернару, что условия не подходят, вернуться в своё поместье, к своей мельнице и своим счетам. Продолжать жить одной. Никто бы её не осудил. Не так уж много женщин готовы входить в чужой дом на правах приживалки ради имени и мужа, которого видели дважды.
Но Жаклин думала о Гаспаре. О его загорелых руках с мозолями. О том, как он сказал «с которой можно строить дом» – просто, без цветистых оборотов, так, как говорят люди, привыкшие к земле, а не к салонам.
И о его втором доме на пригорке, с тёплым камнем подоконников и виноградником до рощи.
Жаклин привыкла считать. Стоимость ремонта крыши она прикинула ещё вчера, пока осматривала стропила. Дорого, но посильно, если использовать доход от мельницы за полгода. Виноградник мог дать урожай уже через год, если заняться им сейчас. Земля при доме была годна для огорода и сада. Места хватало на небольшое хозяйство.
Проблема была не в деньгах.
Проблема была в Беатрис де Морне, которая за тридцать пять лет жизни в этом поместье ни разу не отдала ключи от кладовой.
На следующее утро Беатрис появилась к завтраку как ни в чём не бывало. Она была приветлива, предложила Жаклин варенье из поздних слив и сообщила, что обдумала ситуацию.
– Я понимаю ваше беспокойство, мадемуазель, – сказала Беатрис, намазывая хлеб ровным, привычным движением. – Вам хочется чувствовать себя хозяйкой. Это естественно для молодой женщины. Поэтому я готова передать вам управление кухней и бельём.
Она произнесла это тоном, каким дарят подарок.
Жаклин намазала свой хлеб так же спокойно.
– Кухней и бельём, – повторила она.
– Сначала.. Дом большой, и я не хочу, чтобы вы чувствовали себя в нём чужой. Со временем я передам вам больше обязанностей.
Со временем. Жаклин знала, это значит это «со временем» в устах свекрови, которая тридцать пять лет ведёт дом. Оно это значит «никогда».
***
Она посмотрела на Катрин, которая сидела в углу с чашкой. Катрин ответила взглядом, коротким и понимающим. Шесть лет в этом доме, и ей до сих пор не доверили ключи от кладовой.
– Это щедрое предложение, мадам, – сказала Жаклин.
Беатрис улыбнулась. Впервые за всё время.
– Я рада, что мы поняли друг друга.
Жаклин допила молоко и промокнула губы салфеткой.
– Но я его не принимаю.
Улыбка Беатрис не исчезла. Она застыла, как складка на плохо отглаженной ткани.
Жаклин попросила мэтра Бернара задержаться ещё на день. Потом попросила Гаспара показать ей границы его земли. Они ехали верхом вдоль межевых камней, и Жаклин считала. Считала шаги лошади, считала ряды лоз, считала деревья в роще. Она умела это делать быстро, без бумаги, потому что три года вела хозяйство, где каждый ливр был на счету.
– Ваша земля и моя вместе дают почти столько же, сколько поместье вашего брата Реми, – сказала она, когда они остановились у ручья.
Гаспар промолчал.
– Вы это знаете, – сказала она.
– Знаю.
– И ваша мать знает.
– Потому и хочет, чтобы мы жили при ней, – сказал Гаспар тихо. – Если мы уедем во второй дом и объединим земли, я стану независим от Реми. Мать этого не хочет. Для неё семья – это один дом, один стол, одна хозяйка.
– Одна хозяйка, – повторила Жаклин. – Она.
Гаспар спешился и подошёл к ручью. Вода была мелкая и прозрачная, по дну катились мелкие камешки.
– Вы думаете, я этого не понимаю? – сказал он, не оборачиваясь.
– Я думаю, вы понимаете. Но предпочитаете не спорить.
Он повернулся. Лицо было напряжённое, с болезненной складкой у рта.
– Она моя мать, мадемуазель Лебрен. Она вырастила меня после смерти отца. Она сохранила поместье, когда Реми чуть не разорил его глупыми вложениями. Она не плохой человек.
– Я не говорю, что она плохой человек, – сказала Жаклин. – Я говорю, что она не оставит мне места в своём доме. Ни мне, ни любой другой женщине, которую вы приведёте.
Она помолчала.
– Посмотрите на Катрин, Гаспар. Шесть лет в браке, двое детей, хорошее приданое. Она не может приказать кухарке подать обед на час раньше. Она не садится за стол, пока ваша мать не кивнёт.
Гаспар сжал челюсти.
– Катрин не жаловалась.
– Катрин не жаловалась, потому что её никто не спрашивал.
Ветер шевельнул листья над ручьём. Тень пробежала по воде, по камням, по лицу Гаспара. Он молчал долго. Потом сказал:
– Чего вы хотите?
Она хотела жить во втором доме с Гаспаром. Вести хозяйство вместе, на объединённой земле. Чтобы ключи от кладовой были у неё, а решения о расходах они принимали вдвоём. Чтобы Беатрис оставалась в родовом поместье и могла приезжать в гости, но не распоряжаться их домом.
– Это невозможно, – сказал Гаспар.
– Почему?
– Потому что мать не согласится.
Жаклин посмотрела на него внимательно.
– Мсье де Морне. Вам тридцать четыре года. У вас есть дом, земля и будущая жена с приданым, которое покроет ремонт крыши и даст вам мельницу. Вам не нужно разрешение вашей матери, чтобы жить в собственном доме.
Она выдержала паузу.
– Но мне нужно знать, что мой будущий муж способен принять решение сам.
Гаспар стоял неподвижно. Ручей звенел у его ног. Где-то вдалеке стучал дятел, равномерно и настойчиво.
– Вы поставите это условием в договоре? – спросил он.
– Да. Место проживания. Управление хозяйством. Всё должно быть записано до подписания. Не после.
– А если мать откажет?
– Тогда я уеду завтра утром.
Она сказала это спокойно, без вызова, как говорят о вещах, которые уже обдуманы и решены. Гаспар смотрел на неё, и Жаклин видела, как в его глазах борются привычка и здравый смысл. Страх обидеть мать и понимание того, что Жаклин права.
– Дайте мне день, – сказал он наконец.
Оставшийся день Жаклин провела в своей каморке, читая и чиня манжету дорожного платья. Марта приносила новости из кухни: Гаспар закрылся с матерью в её комнате, их голоса слышно через стену, но слов не разобрать.
***
К вечеру Марта пришла с тарелкой холодного мяса и хлебом.
– К ужину не зовут, – сказала она. – Мадам Беатрис сказала, что нездорова.
– Второй раз за три дня, – заметила Жаклин.
– Кухарка говорит, у мадам это бывает, когда что-то идёт не по её.
Жаклин отломила кусок хлеба.
– Марта. Если завтра мы уедем, ты будешь разочарована?
Марта подумала.
– Жених хороший, – сказала она осторожно. – Руки рабочие, глаза честные. Таких мало.
– Но?
– Но свекровь, мадемуазель, это не крыша. Её за полгода не перекроешь.
Жаклин невольно улыбнулась. В первый раз за три дня.
Гаспар пришёл утром, когда Жаклин уже складывала вещи.
Он стоял в дверях её каморки и смотрел на дорожную сумку, лежавшую на кровати. Потом перевёл взгляд на Жаклин.
– Не уезжайте, – сказал он.
Жаклин остановилась с рубашкой в руках.
– Я говорил с матерью, – продолжил Гаспар. – Долго. Она сердится, считает, что я предаю семью. Но я сказал ей то, что вы сказали мне у ручья. Что мне тридцать четыре года и у меня есть собственный дом.
Он помолчал.
– Она не согласилась. Но это не её решение.
Жаклин медленно положила рубашку обратно в сумку, не складывая. Руки слегка дрожали, и она не хотела, чтобы он это заметил.
– Что именно вы предлагаете?
– Мы живём во втором доме. Ремонт начинаем сразу после свадьбы, на деньги от мельницы и на мои накопления. Хозяйством распоряжаемся вместе. Мать живёт здесь и приезжает к нам по приглашению.
Он сделал шаг в комнату.
– Я не умею красиво говорить. Вы это, наверное, заметили. Мне легче починить стропила, чем объяснить женщине, что она мне нравится. Но вы мне нравитесь, мадемуазель Лебрен. Не только ваше поместье. Вы.
Жаклин посмотрела на него. На загорелое лицо, на мозолистые руки, на прямой, немного виноватый взгляд карих глаз.
– Вы понимаете, что ваша мать не простит этого быстро, – сказала она.
– Понимаю.
– И что первый год будет трудным.
– Я умею работать.
– И что мне придётся пересчитать каждую доску в том доме, прежде чем я соглашусь туда переехать.
Гаспар вдруг улыбнулся. Той самой улыбкой, открытой и усталой, которую она видела у колодца.
– Я бы удивился, если бы вы поступили иначе.
Мэтр Бернар переписывал договор до вечера. Место проживания: дом Гаспара де Морне. Управление хозяйством: совместное. Приданое Жаклин Лебрен: поместье, мельница, рента, которые остаются в её распоряжении и включаются в общее хозяйство на оговорённых условиях. Вдовья доля: конкретная сумма и право на проживание в доме.
***
Жаклин читала каждую строчку, просила уточнений, предлагала формулировки. Мэтр Бернар качал головой, вычёркивал, писал заново. Гаспар сидел рядом и слушал.
Беатрис не пришла. Она оставалась в своей комнате на втором этаже, и ни за обедом, ни за ужином её стул не занимал никто.
Катрин в этот день накрыла на стол сама, без указаний свекрови. Это было незаметно для тех, кто не знал. Жаклин заметила. Катрин поставила солонку чуть левее обычного, и хлеб был нарезан толще, чем позволяла Беатрис. Маленькие изменения. Почти незаметно.
Перед отъездом, когда вещи были уже на лошади, Жаклин зашла попрощаться с Беатрис. Дверь ей открыла горничная, и Жаклин увидела сухую прямую женщину, сидевшую в кресле у окна.
– Мадам, – сказала Жаклин. – Я приеду снова через две недели, с мэтром Бернаром, для подписания.
Беатрис не повернула головы.
– Вы получили то, чего хотели.
– Я получила то, что считаю справедливым.
Беатрис наконец посмотрела на неё. Тёмные глаза были сухие, без слёз, с тем жёстким блеском, который даёт не злость, а уязвлённая гордость.
– Мой сын делает ошибку.
– Возможно, – сказала Жаклин. – Но это его ошибка, мадам. И моя. Не ваша.
Беатрис промолчала. Жаклин поклонилась и вышла.
Дорога обратно заняла два дня. Утро второго дня выдалось ясным, с холодным ветром, пахнувшим дымом и палой листвой. Жаклин ехала впереди, Марта за ней. Между ними покачивался мешок с договором и корзина со сливовым вареньем, которую кухарка де Морне сунула Марте при отъезде.
На подъезде к дому Жаклин увидела свою мельницу: колесо крутилось медленно, вода переливалась через лопасти, мельник стоял у двери с мучным мешком на плече и помахал ей рукой.
Жаклин помахала в ответ.
Она думала о комнате с видом на курятник. О том, как Беатрис расставляла стулья за столом, чтобы каждый знал своё место. О Катрин, которая шесть лет нарезала хлеб чужими руками.
И о доме на пригорке, где камень нагревается на солнце, а виноградник идёт до самой рощи. О том, сколько стоят стропила. О том, как Гаспар сказал: «Вот женщина, с которой можно строить дом».
Он не обещал ей любви. Не говорил красивых слов, не клялся в вечной верности. Но он выбрал её, зная, что она будет считать каждую доску и спорить о каждом пункте договора.
Жаклин натянула поводья у ворот своего поместья и посмотрела на дом, в котором прожила двадцать девять лет. Через месяц она уедет отсюда. Крыша, которую она перестелила прошлым летом, останется целой. Мельница будет молоть зерно. Сад будет плодоносить. Всё, что она построила, перейдёт в общее хозяйство и станет частью нового дома.
А в этом новом доме будет комната с высокими потолками и окнами на юг. Комната, в которой она сама выберет, где стоять кровати. И дверь будет с настоящим замком, а не со щеколдой для прислуги.
Марта подъехала и остановилась рядом.
– Мадемуазель, – сказала она. – У нас полтора месяца до свадьбы. Что делаем первым?
Жаклин спешилась, потрепала лошадь по шее и улыбнулась.
– Первым, Марта, мы пересчитаем стропила.
***
Можно ли считать брак по расчёту честным, если условия заранее названы и приняты обоими?