Отец запрещал ей трогать документы. Но замок на конторке был настолько стар, что поддавался обычной шпильке для волос, а отец ушёл к заутрене ещё затемно.
Одета Пуарье развернула верхний лист и поднесла к окну. Сентябрьское утро не набрало силы. Свет падал тусклый и робкий, будто сам не решался заходить в эту комнату. Пахло чернилами, сухим пергаментом и тем неуловимым запахом нагретого дерева, который Одета любила с детства больше любого цветочного аромата.
Дом нотариуса Гийома Пуарье стоял на тихой улице в Шартре, в двух кварталах от собора. Двухэтажный, с каменным низом и деревянным верхом, он служил одновременно жилищем, конторой и хранилищем всех сделок, завещаний и брачных договоров, которые мэтр Пуарье оформил за двадцать восемь лет практики. Контора занимала переднюю комнату первого этажа: тяжёлый дубовый стол, четыре стула с высокими спинками, конторка с замком и два шкафа, набитых свитками и сшитыми тетрадями.
Одете было девятнадцать. Единственная дочь, единственный выживший ребёнок. Мать умерла восемь лет назад, и с тех пор Одета росла в доме, где разговоры за ужином неизменно сводились к наследственным долям, межевым спорам и тонкостям брачных контрактов.
Читать она научилась раньше, чем отец ожидал. А молчать о прочитанном научилась ещё быстрее.
Гийом Пуарье не запрещал дочери грамоту. Он даже гордился тем, что она ведёт счётные книги и пишет без единой ошибки. Но контора была его миром. Документы, проходившие через его руки, касались чужих денег, чужих земель, чужих семейных тайн. Женщине среди бумаг, подписей и печатей делать было нечего. Так считал не только мэтр Пуарье, но и все его коллеги, и все их коллеги тоже.
Одета не спорила.
Она приходила рано, когда отец уходил, или поздно, когда он уже спал. Не выносила бумаг из комнаты. Читала при свече, запоминала и клала обратно. За три года она прочитала столько актов и договоров, сколько иной помощник нотариуса не видел за всё своё обучение.
Лист, который Одета держала сейчас, был черновиком раздельного акта по имуществу семьи Моро. Жак Моро, суконщик, умер в начале августа. Остались два взрослых сына и вдова Жанна, которой причиталась вдовья доля. Акт готовили к сегодняшнему дню: мэтр Бессак, старинный коллега отца, должен был приехать из пригорода, а мэтр Дюваль прибыл вчера из Дрё и представлял интересы старшего сына Этьена.
Одета перечитала перечень имущества и нахмурилась.
Три дома в Шартре, сукновальня на берегу Эра, два участка пахотной земли и виноградник по дороге на Ментенон. Виноградник был записан в долю Этьена. Но Одета точно помнила: полгода назад, копируя для отца опись имущества Жака Моро, она заносила этот самый виноградник в общее состояние, из которого должна исчисляться вдовья доля.
Если виноградник вынесли за пределы общего расчёта, Жанна Моро получала на треть меньше, чем ей полагалось.
Внизу хлопнула входная дверь.
Одета положила лист на место, закрыла конторку и вставила шпильку обратно в волосы. Когда Гийом Пуарье поднялся по лестнице и заглянул в контору, дочь стояла у окна с молитвенником в руках.
***
Отец выглядел усталым. Последние две недели весь Шартр жил в тревоге. Вести из Парижа о событиях конца августа дошли сюда через четыре дня. Епископ призвал к порядку и немало сделал, чтобы уберечь горожан, но город до сих пор не пришёл в себя. Несколько протестантских семей бежали. Лавки на улице суконщиков не работали целую неделю. По ночам Одета слышала, как отец ходит по комнате и бормочет себе под нос что-то невнятное и тревожное.
Но сегодня у него были гости, и это требовало совсем другого выражения лица.
– Марта приготовила переднюю комнату? – спросил он, не глядя на дочь.
– Да. Стулья расставлены, чернила свежие. Я проверила.
– Хорошо.
Он помолчал, потирая переносицу. У Гийома была привычка щуриться даже без солнца, и от этого вокруг глаз лежали глубокие морщины, делавшие его старше пятидесяти.
– Одета. Мэтр Бессак приедет с сыном. Реми помогает ему в последнее время.
– Я знаю.
– Реми хороший молодой человек. Образованный, усердный.
Одета повернулась от окна. Она слишком хорошо знала этот тон. Отец так говорил, когда хотел подвести разговор к тому, о чём ему было неловко сказать прямо.
– Вы хотите, чтобы я была с ним приветлива?
Гийом Пуарье откашлялся.
– Я хочу, чтобы ты была собой. Но чтобы помнила: тебе девятнадцать лет, и у тебя хорошее приданое.
– Я помню.
– И что мэтр Бессак намекал мне дважды. Достойная семья, Одета.
Она кивнула. Выражение её лица ничем не выдало того, что творилось внутри. Реми Бессак был приятен, воспитан, у него были мягкие манеры и аккуратный почерк. Но за все их встречи он ни разу не задал ей вопроса, на который было бы по-настоящему интересно ответить.
– Я буду приветлива, отец.
– Прекрасно. Когда приедут, подай вино и орехи. И удались.
Вот оно. Подай и удались.
Одета снова кивнула. Отец ушёл переодеваться. Она осталась у окна. Через улицу, на крыше дома башмачника, ворона сосредоточенно разглядывала что-то на мостовой. Голова склонялась то вправо, то влево, словно птица решала, стоит ли это её усилий.
Виноградник по дороге на Ментенон не давал Одете покоя. Она знала, что помнит верно. Вопрос заключался не в том, ошиблась ли она. А в том, знает ли об этой ошибке кто-то ещё. И если знает, почему молчит.
***
Мэтр Лоран Бессак приехал к десяти часам утра.
Большой, громкий, с раскатистым голосом и привычкой говорить так, словно обращался сразу ко всей комнате, он заполнил собой контору с первого шага. Плащ он бросил на ближайший стул, осмотрел стол и одобрительно хмыкнул. Одета поставила перед гостями кувшин с вином, миндаль и сушёные сливы, разложила перед каждым стулом чистый лист бумаги и отступила к двери.
Реми вошёл за отцом. Он коротко поклонился Одете и улыбнулся. Улыбка была ровная и вежливая, точно такая же, как в прошлый визит и в позапрошлый.
– Мадемуазель Пуарье, – сказал он. – Надеюсь, вы в добром здравии.
– Благодарю вас, мэтр Бессак. И вам того же.
Реми поправил чернильницу на столе, хотя та стояла совершенно ровно, и сел по правую руку от отца. Через четверть часа прибыл мэтр Пьер Дюваль: худой и сдержанный человек с внимательными тёмными глазами и узким неподвижным лицом. Он представлял старшего сына Жака Моро и привёз с собой несколько бумаг в кожаной папке.
Одета подала третий кубок с вином и направилась к двери.
– Одета, – окликнул отец. – Попроси Марту принести свечей. Темновато.
– Конечно.
Она вышла. Свечи Марта принесла через минуту. А Одета осталась в соседней комнате.
Дверь была прикрыта неплотно. Одета так не задумывала, просто петля уже третий месяц не позволяла двери закрыться до конца. Отец всё собирался позвать столяра и всё забывал. Голоса из конторы доносились отчётливо.
– Итак, господа, – начал Гийом Пуарье. – Перед нами раздельный акт по имуществу покойного Жака Моро. Мэтр Дюваль, вы привезли оценку?
– Привёз. Оценка составлена мэтром Легран из Дрё на основании описи, предоставленной семьёй.
Зашелестели бумаги. Мэтр Бессак прочистил горло.
– Гийом, у тебя ведь была более ранняя опись? Ты работал с Моро при его жизни.
– Была. Я сверял.
Одета закусила губу. Если отец сверял, почему виноградник записан в долю Этьена до расчёта вдовьей части? Может быть, она ошибается. Может быть, виноградник был куплен или передан позже, при обстоятельствах, о которых ей неизвестно. Но она помнила тот документ. Помнила почерк отца и собственную копию, где каждая строчка выведена старательно, без единой помарки. Виноградник числился общим имуществом.
Голос мэтра Дюваля звучал ровно. Он зачитывал перечень по пунктам. Одета стояла в соседней комнате и мысленно сверяла каждую строчку с тем, что запомнила утром. Дома, сукновальня, земля. Всё совпадало.
До виноградника.
– Виноградник по дороге на Ментенон, – прочитал Дюваль, – отходит к Этьену Моро как дар, совершённый при жизни покойного.
Одета замерла. Дар при жизни. Если дарение было оформлено нотариально и зарегистрировано, виноградник действительно мог выйти из общего состояния до смерти Жака Моро. Но тогда в описи, которую Одета копировала полгода назад, он уже не мог числиться общим. А он числился.
– У вас есть документ на дарение? – спросил Гийом Пуарье.
– Копия акта, заверенная мэтром Легран. Вот она.
Снова шелест бумаги. Молчание. Голос Бессака:
– Всё в порядке. Документ есть, печать на месте. Можно двигаться дальше.
У Одеты похолодели кончики пальцев. Акт дарения, заверенный мэтром Легран из Дрё. Тем самым мэтром Легран, который составил оценку имущества. Тем, кого привлёк Дюваль, представляющий интересы старшего сына.
Это ещё ничего не доказывало. Могло быть совпадение. Но дарственная, о которой ни Гийом Пуарье, ни вдова, ни кто-либо ещё не слышали полгода назад, когда сам Жак Моро подписывал опись, казалась Одете слишком удобной.
***
Обсуждение тянулось около часа.
Мэтр Бессак пил вино и время от времени вставлял замечания о форме документа. Реми молча записывал. Дюваль говорил мало, но каждое его слово вело к одному и тому же итогу: вдовья доля Жанны Моро исчислялась из суммы, уменьшенной на стоимость виноградника.
Одета сидела в соседней комнате и считала в уме. Без виноградника вдова получала дом на улице суконщиков, небольшой доход от сукновальни и право проживать в доме до смерти или нового замужества. С виноградником она получила бы ещё ренту, достаточную для того, чтобы жить не просто терпимо, а достойно.
Разница была не в цифрах на бумаге.
Разница определяла, станет ли Жанна Моро женщиной, зависящей от милости пасынков, или женщиной, которая может решать сама, как ей жить. В её сорок три года шансов на новый брак почти не оставалось. Ренту с виноградника не заменит ни добрая воля Этьена, ни обещания, которые легко забываются, когда нотариусы уже разъехались.
В соседнюю комнату заглянула Марта.
– Мадемуазель, что вы тут сидите? Обед давно готов.
– Подождёт, – тихо ответила Одета.
Марта пожала плечами и ушла. За стеной Гийом Пуарье заканчивал зачитывать предпоследнюю страницу. Ещё немного, и акт будет готов к подписи: две свидетельские подписи, три нотариальные печати, и дело решено.
Одета встала. Потом села обратно.
Отец запрещал ей входить в контору во время деловых встреч. Не из жестокости. Он искренне считал, что оберегает её. Дочь нотариуса с хорошим приданым, воспитанная и скромная, имела все шансы на удачный брак. Дочь нотариуса, которая вмешивается в чужие дела и спорит с мужчинами за рабочим столом, вызвала бы совсем другие разговоры. Разговоры, после которых ни Реми Бессак, ни другой приличный жених не стал бы ею интересоваться.
Но Жанна Моро была вдовой. Без защиты, без собственного дохода, без мужчины, который встал бы за неё перед нотариусами. Если акт подписывали с ошибкой, намеренной или случайной, исправить потом было бы почти невозможно. Нотариальная печать превращала бумагу в камень.
Одета поднялась снова. На этот раз решительно. Пригладила волосы, одёрнула юбку и толкнула дверь в контору.
***
Четыре мужчины подняли головы. Мэтр Бессак оборвал фразу на полуслове. Дюваль чуть приподнял бровь. Реми замер с пером в руке, и капля чернил медленно набухла на кончике, готовая упасть.
– Одета? – сказал Гийом Пуарье. – Тебе что-то нужно?
Голос отца звучал спокойно, но она уловила предупреждение. Не сейчас. Не здесь. Не при них.
– Простите, что прерываю, отец. Мэтр Бессак. Мэтр Дюваль.
Она остановилась у края стола. Руки сцепила перед собой, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.
– Я заметила несоответствие в документе и считаю нужным сказать вам об этом прежде, чем вы поставите подписи.
Тишина была такой, что Одета расслышала скрип тележного колеса на дальнем конце улицы.
– Дитя моё, – начал мэтр Бессак с той особенной улыбкой, какую взрослые приберегают для ребёнка, заговорившего не вовремя, – мы ценим твоё усердие, но раздельный акт требует определённых знаний.
– Я знаю, что такое раздельный акт, мэтр Бессак. И знаю, что такое вдовья доля.
Гийом покраснел.
– Одета, выйди. Мы поговорим позже.
– Отец, виноградник по дороге на Ментенон.
Она произнесла это тихо и отчётливо. Каждое слово прозвучало отдельно, как удар маленького молоточка по столу. В комнате стало ещё тише. Мэтр Дюваль едва заметно выпрямился.
– Что виноградник? – спросил Бессак.
– Полгода назад отец составлял опись имущества Жака Моро. Я видела этот документ. Виноградник числился общим имуществом и не был отмечен как переданный кому-либо при жизни. – Одета перевела дыхание. – Если виноградник перешёл к Этьену по дарственной, составленной позже, акт дарения должен быть зарегистрирован. Мэтр Дюваль привёз копию, заверенную тем же нотариусом, который готовил оценку для Этьена. Я не ставлю под сомнение добросовестность мэтра Легран. Но прошу проверить оригинал.
Бессак открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Гийома.
Гийом Пуарье глядел на свою дочь так, будто видел её впервые в жизни.
– Мэтр Пуарье, – голос Дюваля стал холодным и ровным, как нож, положенный на стол лезвием вверх, – ваша дочь читает деловые бумаги ваших клиентов?
– Я помогала отцу переписывать опись, – ответила Одета прежде, чем Гийом успел открыть рот. – Это не требует особого допуска. Только грамотности и хорошей памяти.
– Девица, вмешивающаяся в нотариальные дела, – Дюваль повернулся к Бессаку, – это, мягко говоря, необычно.
– Ошибка в раздельном акте, которая лишает вдову трети дохода, тоже необычна, – сказала Одета.
Реми Бессак тихо положил перо на подставку. Капля чернил всё-таки упала на чистый лист. И впервые за всю встречу он посмотрел на Одету не привычной вежливой улыбкой, а с настоящим, живым вниманием.
***
Мэтр Бессак шумно вздохнул. Он не был злым человеком. Просто привычным к определённому порядку, а порядок не предусматривал, чтобы девятнадцатилетняя девица указывала трём нотариусам на ошибки в документах.
– Гийом, я полагаю, ты сам разберёшься.
– Лоран, подожди. – Гийом потёр лоб обеими руками. – Одета, подожди в соседней комнате.
– Отец...
– Подожди.
Она вышла. Дверь за собой не закрыла. Петля не позволяла.
Голоса в конторе зазвучали тише, но каждое слово доносилось отчётливо. Дюваль настаивал: акт дарения подлинный, нет оснований подвергать сомнению слово коллеги. Бессак соглашался. Гийом молчал.
Потом он всё-таки заговорил, и голос звучал натянуто, как верёвка, которую тянут с двух сторон.
– Мэтр Дюваль. Я действительно составлял опись полгода назад. В той описи виноградник числился общим имуществом.
– Опись могла быть неполной, – ответил Дюваль.
– Она была составлена со слов самого Жака Моро и подписана им. Моро не упоминал никакого дарения. Если дарственная оформлена после описи, пусть будет так. Но мне нужен оригинал с датой. Не копия.
– Оригинал в Дрё, у мэтра Легран.
– В таком случае я предлагаю отложить подписание до получения оригинала.
Дюваль промолчал. Бессак кашлянул.
– Гийом, мы и так ждали неделю. Этьен Моро торопится. Ему сукновальня нужна в работу, люди без дела сидят.
– Этьен Моро подождёт ещё три дня, пока мы не увидим оригинал.
– Послушай. – Бессак понизил голос, но Одета расслышала каждое слово. – Неужели мы станем задерживать дело из-за того, что девчонка начиталась бумаг? Ты понимаешь, как это выглядит? Нотариус, который не может ручаться за свой документ, потому что его дочь нашла какое-то расхождение? Если Моро об этом узнает, он обратится к другому.
– Если я подпишу акт с ошибкой, ко мне больше не обратится никто, – тихо ответил Гийом.
Одета стояла по ту сторону двери. Сердце колотилось так, что ей казалось, весь дом слышит его стук. Отец сомневался. Не в ней, а в том, стоит ли из-за этого ссориться с коллегами. Потому что ссора с Бессаком и Дювалем для нотариуса означала не неприятный вечер, а потерю дел, рекомендаций и дохода. А ещё ссора грозила разрушить планы насчёт Реми.
Бессак придвинул стул ближе к столу. Заговорил мягче, почти по-приятельски:
– Послушай, Гийом. Пьер привёз документ, печать в порядке. Давай подпишем. Если потом возникнут вопросы, оригинал всегда можно запросить. Вдова получит свою долю. А ты поговоришь с дочерью о том, что молодым девицам не пристало лезть в дела, которых они не понимают.
– Она понимает, – неожиданно тихо сказал Гийом.
– Что?
– Она понимает дела. Лучше, чем мне хотелось бы.
Бессак фыркнул.
– Тем хуже. Девушка с таким норовом замуж выйдет нескоро.
Одета прикусила внутреннюю сторону щеки. Вот оно. Вся её ценность в глазах мэтра Бессака измерялась одним вопросом: за кого она выйдет замуж. Не что знает, не что видит, не что может. Только кому достанется её приданое и будет ли с ней удобно жить под одной крышей.
***
Реми Бессак кашлянул. До этой минуты он не произнёс ни слова, кроме обычных приветствий.
– Отец, – сказал он спокойно, – может быть, стоит всё-таки посмотреть дату на копии дарственной.
Бессак повернулся к сыну.
– Реми, мы уже решили...
– Мы ещё ничего не решили, – мягко, но отчётливо возразил Реми. – Мэтр Пуарье прав. Если виноградник числился в общей описи полгода назад, а дарственная оформлена позже, дата покажет, всё ли в порядке. Это займёт одну минуту.
Дюваль скрестил руки на груди. Одета видела в щель между дверью и косяком, как он барабанит пальцами по локтю. Жест человека, который быстро просчитывает варианты и не находит хорошего.
– Извольте, – сказал он наконец и протянул лист Гийому.
Гийом взял копию. Долго смотрел на дату. Потом положил лист на стол и медленно провёл пальцем по строчке.
– Акт дарения датирован мартом нынешнего года. Опись имущества я составлял в феврале. В марте Жак Моро был жив и мог передать виноградник сыну. Но в этом случае он должен был сообщить мне как семейному нотариусу. Он не сообщил.
– Может, просто забыл, – сказал Дюваль.
– Может быть. Но забывчивость покойного не избавляет нас от необходимости увидеть оригинал.
Бессак поднял обе руки.
– Хорошо, хорошо, Гийом. Отложим на три дня. Пусть мэтр Дюваль привезёт оригинал.
– Я привезу, – ответил Дюваль ровным голосом. – Но замечу, что подобные задержки не на пользу ни одной из сторон. Вдова ждёт не меньше наследников.
– Вдова подождёт, если от этого зависит её доход, – сказал Гийом.
Одета позволила себе на мгновение закрыть глаза. Три дня. Отец выбрал проверку. Не отмахнулся, не уступил давлению, не извинился за неё.
Впрочем, Бессак, поднимаясь из-за стола, бросил на приоткрытую дверь красноречивый взгляд. Буря не миновала. Она просто сместилась на три дня вперёд.
***
Гости уехали через полчаса. Дюваль откланялся сухо и коротко, не задержавшись ни на минуту. Бессак остановился в дверях и вполголоса сказал Гийому что-то, чего Одета не расслышала. Но по лицу отца поняла: слова были неприятными.
Реми, уже садясь на лошадь во дворе, обернулся и посмотрел на окно конторы. Одеты за окном не было. Она стояла в глубине комнаты, прижавшись спиной к стене.
Гийом закрыл входную дверь, вернулся в контору, сел за стол. Минуту молчал. Или две. Одета вошла и остановилась напротив.
– Сядь, – сказал он.
Она села на стул, ещё тёплый после мэтра Бессака. Дерево хранило чужое тепло и пахло чужой шерстью.
– Ты открывала конторку.
Не вопрос. Утверждение.
– Да.
– Давно?
– Три года.
Гийом медленно откинулся на спинку стула. На его лице появилось выражение человека, который вдруг понял, что всё это время жил в одном доме с незнакомкой.
– Три года. Ты три года читала мои бумаги.
– Я ничего не выносила и ни с кем не обсуждала, – сказала Одета. – Ни единого слова. Ни разу.
– И это должно меня утешить?
– Это должно вам показать, что я умею хранить чужие тайны. Не хуже вас.
Гийом посмотрел на неё. Потом потёр глаза, словно пытался стереть усталость вместе со всем, что увидел за последний час.
– Бессак считает, что ты испортила себе репутацию. Что теперь весь Шартр узнает: моя дочь вмешивается в нотариальные дела.
– Мэтр Бессак не станет об этом рассказывать. Потому что тогда придётся объяснить, почему он сам не заметил ошибку.
Гийом моргнул. И вдруг рассмеялся. Коротко, хрипло, как человек, у которого смех вырвался прежде, чем он успел его удержать.
– Боже мой, Одета. Когда ты стала такой?
– Я всегда была такой. Просто вы не замечали.
Смех ушёл мгновенно. Гийом снова стал серьёзным.
– Это не игра. Если Дюваль привезёт настоящий оригинал и всё окажется чисто, я выставлю себя дураком перед коллегами. Из-за слов девчонки, которая тайком читает чужие документы.
– А если не окажется чисто?
– Тогда я обязан заявить о подлоге. И нажить врагов.
– Но Жанна Моро получит свою долю.
Гийом помолчал.
– Да. Жанна Моро получит свою долю.
Он встал из-за стола и подошёл к окну. Собор поднимался над крышами, огромный и невозмутимый, как стоял пятьсот лет назад и простоит ещё пятьсот после них. Одета смотрела на ссутуленную спину отца и ждала.
– Ты понимаешь, что это всё меняет? – спросил он, не оборачиваясь.
– Для вдовы Моро?
– Для тебя. Бессак уже думает. Не о Реми. А о том, захочет ли его сын жениться на женщине, которая окажется умнее него в его собственном деле.
– Если Реми боится умной жены, он не тот человек, за которого стоит выходить.
– Реми, может быть, и не боится. Но его отец...
– Его отец не заметил ошибку в документе, – сказала Одета. – А Реми попросил показать дату. Разница есть.
Гийом повернулся от окна. Во взгляде появилось нечто новое. Не гнев, не растерянность, а горькая гордость. Как у человека, который обнаружил, что его дочь выросла в кого-то, кем он сам хотел бы быть и не всегда решался.
– Если Дюваль привезёт подлинный оригинал и там всё будет чисто, – сказал он, – мы забудем об этом. Ты вернёшься к хозяйству, и я закажу новый замок на конторку.
– Вы знаете, что он не привезёт чистый оригинал.
Гийом не ответил. Но Одета видела: он знает.
***
Три дня прошли, но очень медленно.
Одета вела хозяйство, помогала Марте засаливать капусту на зиму, чинила подол платья, которое порвала ещё на прошлой неделе. Не подходила к конторке. Не спрашивала отца ни о чём. Гийом тоже молчал. По вечерам они ужинали вдвоём, и тишина между ними была не враждебной, а выжидающей, как пауза между двумя ударами соборного колокола.
На четвёртый день рано утром в дверь постучали.
Одета открыла. На пороге стоял Реми Бессак. Один, без отца. В руках он держал кожаную папку, и рукава его камзола были забрызганы дорожной грязью, словно он торопился и не стал ждать, пока просохнет дорога после ночного дождя.
– Доброе утро, мадемуазель Пуарье. Мэтр Пуарье дома?
– В конторе. Я позову.
– Подождите.
Она остановилась. Реми смотрел на неё иначе, чем прежде. Заученная вежливая улыбка исчезла. Вместо неё было выражение человека, который на что-то решился и ещё не знает до конца, правильно ли поступает.
– Вы были правы, – сказал он негромко. – Мэтр Дюваль вчера прислал отцу письмо. Оригинал дарственной найти не удалось. Этьен Моро согласился пересчитать доли без виноградника.
Одета ничего не ответила. Только кивнула.
– Мой отец просил передать вашему отцу, что принимает его решение отложить подписание и что новый расчёт готов. – Реми помолчал, перехватил папку другой рукой. – Ещё вот что. Отец не просил меня это говорить, но я считаю, что вы должны знать. Вдова Моро приходила к нам вчера. Она плакала. Не от горя. Она сказала: «До сих пор никто не обращал на меня внимания».
Одета сжала пальцы. Ногти впились в ладони.
– Благодарю вас, мэтр Бессак. Я передам отцу.
Реми помедлил. Потом достал из папки лист и протянул ей.
– Это черновик нового расчёта. Мэтр Дюваль составил его вместе с моим отцом. Я подумал, вам будет интересно увидеть.
Он протянул лист ей. Не попросил передать Гийому. Не обратился к хозяину дома через дочь, как полагалось бы по всем правилам приличия. Протянул ей.
Одета взяла бумагу. Пальцы больше не дрожали.
– Ваш отец будет возражать, – сказала она.
– Скорее всего. Но это не помешает мне прийти ещё раз.
Реми коротко поклонился, сел на лошадь и уехал. Одета стояла на пороге с листом в руке. Сентябрьское солнце грело ей лицо, и улица пахла мокрой землёй, камнем и близкой осенью.
За спиной скрипнула половица.
– Это был Реми? – спросил Гийом из глубины коридора.
– Да.
– Что привёз?
– Новый расчёт. Для вдовы Моро.
Гийом протянул руку. Одета отдала ему лист, но прежде, чем отец ушёл, сказала негромко:
– Отец. Замок на конторке можете не менять.
Он посмотрел на неё. Долго. Потом молча кивнул и ушёл в контору, и шаги его звучали чуть иначе, чем обычно, будто что-то мешало ему идти привычной уверенной походкой.
Одета вернулась на кухню. Марта чистила репу и ни о чём не спрашивала, потому что Марта никогда не спрашивала о том, что происходило в конторе: для неё этот мир тоже был закрыт, и она, в отличие от Одеты, не пыталась в него войти.
На подоконнике стоял глиняный горшок с базиликом, посаженным ещё матерью. За восемь лет он ни разу не засох. Одета тронула лист, тёплый и мягкий от солнца. Живой.
Она знала, что будущее будет не простым. Мэтр Бессак ещё не раз покачает головой. Мэтр Дюваль ещё скажет кому-нибудь за вином, что дочь Пуарье слишком много себе позволяет. Отец ещё не раз задумается, не испортила ли она себе будущее.
Но Жанна Моро получит свой виноградник.
А Реми Бессак обещал прийти снова. И когда он придёт, он будет говорить с ней. Не с приданым, не с дочерью нотариуса, не с будущей женой, которую полагается оценить и взвесить, как мешок зерна на торговых весах.
С ней.
Соборный колокол ударил к третьему часу. Одета вытерла руки, расправила передник и вернулась к своим делам. Жизнь шла дальше, и она больше не собиралась наблюдать за ней из соседней комнаты через неплотно закрытую дверь.